можно ли читать толстого православному

Как относиться к художественному творчеству Л.Н. Толстого, зная его заблуждения в понимании православия?

Аудио

Как относиться к художественному творчеству Л.Н. Толстого, зная его заблуждения в понимании православия. Можно ли брать за образцы его героев?

— Любой художник слова, живописуя жизнь и отражая народные характеры, воскрешает давно ушедшую эпоху. Любой, кто хоть раз в жизни читал «Севастопольские рассказы» Л.Н. Толстого, понимает, какое значение Севастополь в его прошлом и будущем имеет для России. То, что описано Толстым, было явлено в эти недели всем нам от Владивостока до Калининграда. Толстой как художник и Толстой как мыслитель несопоставимые величины. На примере Наташи Ростовой мы видим предназначение русской женщины – материнство, которое раскрывается, как лепестки розы под лучами солнца. Это свойство русской женщины – хранить верность и оплакивать малейшее поползновение, уклонение от предначертанного в совести пути. Но если Вы прочитаете послесловие «Войны и мира», Вам будет трудно понять, что хочет сказать автор, переписавший философию пессимизма Артура Шопенгауэра, это не русское, не христианское воззрение на личность человека. Вот почему Толстой – трагическая фигура, он сам отлучил себя от матери-Церкви.

Как художник он, конечно, любим нами, и жизненные коллизии, являемые, например, в романе «Анна Каренина» упреждают нас об ошибках и их трагических последствиях. Вот почему так важно прочтение произведений, важны талантливые преподаватели, которые не осуждают ошибки писателя, ведь кто от них застрахован, но умеют переходить от страниц романа к живой и назидательной беседе, которая имеет своей задачей духовно-нравственную ориентацию наших подростков.

Источник

Проклятье, которого не было.Церковь и Толстой: история отношений

В истории русской литературы нет, пожалуй, темы более тяжелой и печальной, чем отлучение Льва Николаевича Толстого от Церкви. И в то же время нет темы, которая породила бы столько слухов, противоречивых суждений и откровенного вранья.

На этом фоне конфликт Льва Толстого с Русской Православной Церковью выглядит особенно угнетающе. Наверное, поэтому любой интеллигентный русский человек вот уже более ста лет пытается найти для себя объяснение противоречию: как же так, величайший из отечественных писателей, непревзойденный мастер слова, обладавший потрясающей художественной интуицией, автор, при жизни ставший классиком… И в то же время — единственный из наших литераторов, отлученный от Церкви.

Вообще русскому человеку свойственно становиться на защиту гонимых и осужденных. Причем неважно, за что именно их осудили, почему и откуда гонят. Пожалуй, главная черта нашего национального характера — сострадание. А пострадавшей стороной в истории с отлучением в глазах большинства людей, безусловно, выглядит Толстой. Его отношения с Церковью часто воспринимаются как неравный бой героя-одиночки с государственным учреждением, бездушной чиновничьей машиной.

Но все жуткие проклятия — не более чем плод буйного воображения расцерковленного российского интеллигента начала двадцатого столетия. Ни в одном из храмов Российской империи анафема Толстому не провозглашалась. Все было гораздо менее торжественно и более прозаично: газеты опубликовали Послание Священного Синода. Вот его полный текст:

Святейший Всероссийский Синод верным чадам православныя кафолическия греко-российския Церкви о Господе радоватися.

Молим вы, братие, блюдитеся от творящих распри и раздоры, кроме учения, ему же вы научитеся, и уклонитеся от них (Римл. 16:17).

Изначала Церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ниспровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере во Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обетованию Господню, не могли одолеть Церкви Святой, которая пребудет неодоленною вовеки. И в наши дни, Божиим попущением, явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой.

Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь Святая.

В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, создателя и промыслителя Вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человек и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает божественное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы, Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отверг себя сам от всякого общения с Церковью Православной.

Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, в конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2 Тим. 2:25). Молимтися, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.

Смиренный АНТОНИЙ, митрополит С.-Петербургский и Ладожский.
Смиренный ФЕОГНОСТ, митрополит Киевский и Галицкий.
Смиренный ВЛАДИМИР, митрополит Московский и Коломенский.
Смиренный ИЕРОНИМ, архиепископ Холмский и Варшавский.
Смиренный ИАКОВ, епископ Кишиневский и Хотинский.
Смиренный ИАКОВ, епископ.
Смиренный БОРИС, епископ.
Смиренный МАРКЕЛ, епископ.
2 февраля 1901

Совершенно очевидно, что даже намека на какое-либо проклятие этот документ не содержит.

Русская Православная Церковь просто с горечью констатировала факт: великий русский писатель, граф Лев Николаевич Толстой перестал быть членом Православной Церкви. Причем отнюдь не в силу определения вынесенного Синодом. Все произошло гораздо раньше. В ответ на возмущенное письмо супруги Льва Николаевича Софьи Андреевны Толстой, написанное ею по поводу публикации определения Синода в газетах, Санкт-Петербургский митрополит Антоний писал:

«Милостивая государыня графиня София Андреевна! Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви Вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры в Иисуса Христа, Сына Бога Живого, Искупителя и Спасителя нашего. На это-то отречение и следовало давно излиться Вашему горестному негодованию. И не от клочка, конечно, печатной бумаги гибнет муж Ваш, а от того, что отвратился от Источника жизни вечной».

Сострадание гонимым и сочувствие обиженным — это, конечно, благороднейшие порывы души. Льва Николаевича, безусловно, жалко. Но прежде, чем сочувствовать Толстому, необходимо ответить на один очень важный вопрос: насколько сам Толстой страдал по поводу своего отлучения от Церкви? Ведь сострадать можно только тому, кто страдает. Но воспринял ли Толстой отлучение как некую ощутимую для себя потерю? Тут самое время обратиться к его знаменитому ответу на определение Священного Синода, который был также опубликован во всех русских газетах. Вот некоторые выдержки из этого послания:

«…То, что я отрекся от Церкви называющей себя Православной, это совершенно справедливо.

…И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающего совершенно весь смысл христианского учения.

…Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорее, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.

…То, что я отвергаю непонятную Троицу и басню о падении первого человека, историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо

…Еще сказано: «Не признает загробной жизни и мздовоздаяния». Если разумеют жизнь загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными мучениями/дьяволами и рая — постоянного блаженства, — совершенно справедливо, что я не признаю такой загробной жизни…

…Сказано также, что я отвергаю все таинства… Это совершенно справедливо, так как все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия…»

Достаточно для того, чтобы стало ясно: по существу дела у Льва Николаевича к определению Синода претензий не было. Были претензии к формальной стороне. Толстой сомневался в каноничности этого определения с точки зрения церковного права. Проще говоря, Лев Николаевич был уязвлен именно тем, что о его отлучении не было громогласно объявлено со всех кафедр Русской Православной Церкви. Его отношение к Определению показывает случай, рассказанный секретарем Толстого, В. Ф. Булгаковым:

«Лев Николаевич, зашедший в «ремингтонную», стал просматривать лежавшую на столе брошюру, его «Ответ Синоду». Когда я вернулся, он спросил:

— А что, мне анафему провозглашали?

— Почему же нет? Надо было провозглашать… Ведь как будто это нужно?

— Возможно, что и провозглашали. Не знаю. А Вы чувствовали это, Лев Николаевич?

— Нет, — ответил он и засмеялся».

Не вдаваясь в подробности и оценку религиозных воззрений Льва Толстого, можно, тем не менее, ясно увидеть, что эти воззрения не совпадали с Православным вероучением. Со стороны Церкви он получил всего лишь подтверждение этого различия. Напрашивается такое сравнение: мужчина много лет как оставил свою семью. Живет с другой женщиной. И вот, когда первая жена подала на развод и получила его, этот мужчина начинает возмущаться юридическими огрехами в процедуре развода. По-человечески все понятно — чего в жизни не бывает… Но сочувствовать такому человеку, по меньшей мере, странно.

Толстой страдал не от формального отлучения. До самой смерти он не был окончательно уверен в правильности избранного им пути конфронтации с Церковью. Отсюда и его поездки в Оптину пустынь, и желание поселиться в монастыре, и просьба прислать к нему, умиравшему на станции Астапово, оптинского старца Иосифа (тот болел, и в Астапово послан был другой старец, Варсонофий). И в этой своей раздвоенности Лев Николаевич действительно глубоко несчастен и заслуживает самого искреннего сочувствия. Но бывают в жизни человека ситуации, когда никто на свете не в состоянии ему помочь, кроме него самого. Толстой так и не смог выбраться из той петли, которую всю жизнь сам на себе старательно затягивал.

Александр ТКАЧЕНКО

Материал опубликован в 9 (32)-м номере «Фомы» 2005 г. Журнал можно заказать в редакции, а также оформить подписку.

Источник

Православная Жизнь

9 сентября 1828 года родился выдающийся русский писатель, один из величайших романистов мира, Лев Николаевич Толстой.

Это имя известно не только русскоязычному читателю, но и, наряду с Чеховым и Достоевским, многим иностранцам. Когда школьная программа знакомит нас с творчеством Толстого, то тема его противостояния с Церковью, как правило, не поднимается. Это действительно весьма трагичная станица биографии великого писателя, но именно о ней и хотелось бы сказать несколько слов.

Зачатки некоторых еретических идей можно найти уже у 19-летнего Толстого. В своем дневнике он пишет, что человеческий разум воспринимает в качестве высшего духовного проявления Божественной природы в человеке: «Оставь действовать разум, он укажет тебе на твое назначение, он даст тебе правила, с которыми смело иди в общество. Все, что сообразно с первенствующей способностью человека – разумом, будет равно сообразно со всем, что существует». В 27 лет Лев Николаевич задумывает создание собственной религии. Можно сказать, что еще в юности он положил начало той разновидности пантеизма, к которой пришел впоследствии. Нужно напомнить, что пантеизм имеет большое количество разновидностей, часто сильно отличающихся друг от друга, но, обобщенно говоря, это религиозно-философское учение, согласно которому Бог имманентен (растворяется) в природе. Вот и у Толстого можно увидеть, что Бога он считает вечно живым, единым и бесконечным существом, проявляющимся в бесконечном количестве других существ. Целью жизни человека при этом является рост сознания и постепенный переход к его высшему состоянию, т. е. самопознанию и познанию Бога, что, согласно мнению писателя, открыто в «истинном браманизме, и буддизме, и христианстве». Таким образом, мы видим здесь вполне оккультный взгляд на религию.

Интересным является понимание любви у Толстого. По его представлению любовь – это высшее проявление действующей в человеческом сознании бесконечной и вечной Божией силы. Уже на склоне лет это положение своего учения он формулирует такими словами: «Всякая жизнь есть не что иное, как все большее расширение сознания и все большее и большее увеличение любви», – отсюда следует, что в человеке живет «всемогущий, чистый и святой». Далее прослеживаются вольное понимание и трактовка христианских догматов. В своем небольшом сочинении под названием «Царство Божие» Толстой пишет: «Сын человеческий – это тот дух, который есть в каждом человеке, не зачат от плоти. Тот, кто возвеличит этот дух в себе, тот получит жизнь невременную и вступает в Царство Божие».

Праведный Иоанн Кронштадтский называет Толстого «зловонным трупом, гордостью своею посмердившим всю землю». Можно сказать, что это та самая «тихая» и незаметная гордость, свойственная представителям восточных религиозных практик. Вообще, понятие Бога здесь должно писаться с маленькой буквы, так как Лев Николаевич доходит до самообожествления: «Тот Бог, который во мне, слышит меня, – пишет он, – в этом-то уж не может быть сомнений. Так что ж вы молитесь сами себе? Да, только не низшему себе, не всему себе, а тому, что есть во мне Божьего, вечного, любовного. И оно слышит меня и отвечает. Благодарю тебя и люблю тебя, Господи, живущий во мне». За полтора года до смерти Толстой оставил еще более яркую по смыслу запись: «Бог не в храмах, не в изображениях, не в словах, не в таинствах, не в делах человеческих, а в человеке, в самом человеке; перед ним, перед проституткой, палачом, приговаривателем к казням, перед этим благоговей, созерцая в них Бога».

Вполне допустимо говорить о том, что в своих идеях Лев Николаевич вообще отходит от, скажем так, признаков религии. Он отвергает Откровение, размывает границы между личностным Богом и личностью человека, категорически не приемлет обрядов и Таинств, это тот вариант «духовности», который архиеп. Иоанн (Шаховской) называет «расплывчатоложным одухотворением», где далеко не всякий душевный поиск, метания, беспокойства, томление и неудовлетворенность собой нужно вообще рассматривать в качестве святости и жизненной правды. Толстой стремится к растворению человеческой личности во всеобщем благе, безликом законе жизни, веры и добра.

Возникает вопрос: откуда вообще у Льва Николаевича взялись все эти мысли? Ведь его мать – Мария Николаевна, умершая, когда будущий писатель еще был младенцем и которую он боготворил – являлась глубоко верующим человеком, а его младшая сестра, Мария, была монахиней Шамординской обители. Более того, сам Толстой не менее пяти раз посещал Оптину пустынь и общался с прп. Амвросием. Ответ на поставленный вопрос можно найти в сочинениях церковного историка и богослова прот. Александра Иванцова-Платонова, который был хорошо знаком с идеями Толстого, что позволило ему глубоко понять суть расхождений мыслей Льва Николаевича с православием. Он пишет, что у графа отсутствовал живой духовный опыт, выражавшийся в том, что писатель стремился от неверия сразу перейти к вере и воспринять «все частности церковного учения и обряда… не уяснивши себе их внутреннего и исторического значения, не разобравши внимательно и тех оснований, на которых держалось его прежнее отрицание». Именно от этого сформировался поверхностный взгляд на христианство, который Толстой так и не смог преодолеть.

Существует довольно распространенное мнение о том, что Синод Русской Православной Церкви предал Льва Николаевич анафеме. По сути, это положение правильное, но здесь нужно все-таки сделать некоторые уточнения. От 20-22 февраля 1901 года было издано «Определение и послание Святейшего синода о графе Льве Толстом», где, в частности, значатся такие слова: «Граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние… В своих сочинениях и письмах… он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, создателя и промыслителя Вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа… не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию… Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею». Как видим, здесь нет слова «анафема», а Церковь с болью и сожалением попросту констатировала свершившийся факт.

Лев Николаевич в течение месяца обдумывал свой ответ, и 4 апреля его опубликовали во всех тогдашних газетах. К содержанию «Определения» у Толстого претензий не было, что и подтверждают его собственные слова: «То, что я отрекся от Церкви называющей себя Православной, это совершенно справедливо». Доселе мы рассматривали учение графа в положительном ключе, без обращения к его довольно рьяной и, мягко говоря, резкой критики православия, которую, в качестве итога всех его духовных исканий, можно найти в рассматриваемом ответе. «И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же – собрание самых грубых суеверий и колдовства, – пишет Лев Николаевич. – Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорее… То, что я отвергаю непонятную Троицу и басню о падении первого человека, историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо… все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия». Гордыня Толстого довела его до того, что он тогда сожалел лишь об одном, что его отлучение во всеуслышание не объявили со всех кафедр Русской Православной Церкви.

В этой своей борьбе граф, пожалуй, заслуживает только сожаления и сочувствия. Он сам загнал себя в «яму» и в этой «яме» был глубоко несчастен. Все рассмотренные здесь идеи и мысли Толстого никак не умаляют его великого таланта и действительно громаднейшего значения для мировой литературы. Именно поэтому многие православные почитатели творчества Льва Николаевича его отпадение от Церкви рассматривают как трагедию, безучастными к которой они оставаться не могут. А завершить этот текст хотелось бы словами владыки Тихона (Шевкунова), когда в одном из писем, приуроченных к столетию со дня смерти графа Толстого, он отметил: «Сострадательное сердце любого христианина, читающего художественные произведения великого писателя, не может быть закрыто для искренней, смиренной молитвы о его душе».

Протоиерей Владимир Долгих

Источник

Проклятье, которого не было. Церковь и Толстой: история отношений

В исто­рии рус­ской лите­ра­туры нет, пожа­луй, темы более тяже­лой и печаль­ной, чем отлу­че­ние Льва Нико­ла­е­вича Тол­стого от Церкви. И в то же время нет темы, кото­рая поро­дила бы столько слухов, про­ти­во­ре­чи­вых суж­де­ний и откро­вен­ного вранья.

На этом фоне кон­фликт Льва Тол­стого с Рус­ской Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью выгля­дит осо­бенно угне­та­юще. Навер­ное, поэтому любой интел­ли­гент­ный рус­ский чело­век вот уже более ста лет пыта­ется найти для себя объ­яс­не­ние про­ти­во­ре­чию: как же так, вели­чай­ший из оте­че­ствен­ных писа­те­лей, непре­взой­ден­ный мастер слова, обла­дав­ший потря­са­ю­щей худо­же­ствен­ной инту­и­цией, автор, при жизни став­ший клас­си­ком… И в то же время – един­ствен­ный из наших лите­ра­то­ров, отлу­чен­ный от Церкви.

Вообще рус­скому чело­веку свой­ственно ста­но­виться на защиту гони­мых и осуж­ден­ных. Причем неважно, за что именно их осу­дили, почему и откуда гонят. Пожа­луй, глав­ная черта нашего наци­о­наль­ного харак­тера – состра­да­ние. А постра­дав­шей сто­ро­ной в исто­рии с отлу­че­нием в глазах боль­шин­ства людей, без­условно, выгля­дит Тол­стой. Его отно­ше­ния с Цер­ко­вью часто вос­при­ни­ма­ются как нерав­ный бой героя-оди­ночки с госу­дар­ствен­ным учре­жде­нием, без­душ­ной чинов­ни­чьей маши­ной.

Пожа­луй, наи­бо­лее полно эту точку зрения выра­зил заме­ча­тель­ный писа­тель Алек­сандр Куприн в своем рас­сказе «Ана­фема». Сюжет рас­сказа прост: про­то­ди­а­кон кафед­раль­ного собора отец Олим­пий на бого­слу­же­нии вынуж­ден про­воз­гла­шать ана­фе­мат­ство­ва­ние своему люби­мому писа­телю Льву Тол­стому. Читая по треб­нику XVII века чудо­вищ­ные про­кля­тия, «кото­рые мог выду­мать только узкий ум иноков первых веков хри­сти­ан­ства», про­то­ди­а­кон вспо­ми­нает пре­крас­ные строки Тол­стого, про­чи­тан­ные нака­нуне ночью, и делает свой выбор – вместо «ана­фемы» он про­воз­гла­шает графу Тол­стому «многая лета».

Про­то­ди­а­кона можно понять. Вот неболь­шой отры­вок из рас­сказа, где автор опи­сы­вает про­це­дуру ана­фе­мат­ство­ва­ния Тол­стого:

«Архи­епи­скоп был боль­шой фор­ма­лист, педант и каприз­ник. Он нико­гда не поз­во­лял про­пус­кать ни одного текста ни из канона преб­ла­жен­ного отца и пас­тыря Андрея Крит­ского, ни из чина погре­бе­ния, ни из других служб. И отец Олим­пий, рав­но­душно сотря­сая своим льви­ным ревом собор и застав­ляя тонким дре­без­жа­щим звуком зве­неть стек­лышки на люст­рах, про­клял, ана­фе­мат­ство­вал и отлу­чил от церкви: … маго­ме­тан, бого­милов, жидов­ству­ю­щих, про­клял хуля­щих празд­ник бла­го­ве­ще­ния, кор­чем­ни­ков, оби­жа­ю­щих вдов и сирот, рус­ских рас­коль­ни­ков, бун­тов­щи­ков и измен­ни­ков: Гришку Отре­пьева, Тимошку Акун­ди­нова, Стеньку Разина, Ивашку Мазепу, Емельку Пуга­чева, а также всех при­ни­ма­ю­щих учение, про­тив­ное пра­во­слав­ной вере…»

Далее у Куп­рина сле­дует опи­са­ние про­кля­тий, адре­со­ван­ных пер­со­нально Льву Нико­ла­е­вичу Тол­стому.

«…Хотя иску­сити дух гос­по­день по Симону волхву и по Ананию и Сап­фире, яко пес воз­вра­ща­яся на свои бле­во­тины, да будут дни его мали и зли, и молитва его да будет в грех, и диавол да станет в десных его и да изыдет осуж­ден, в роде едином да погиб­нет имя его, и да истре­бится от земли память его… И да при­и­дет про­клят­ство, а ана­фема не точию сугубо и тре­губо, но мно­го­губо… Да будут ему каи­ново тря­се­ние, гие­зи­ево про­ка­же­ние, иудино удав­ле­ние, Симона волхва поги­бель, ариево тресио­ве­ние, Анании и Сап­фири вне­зап­ное издох­но­ве­ние… да будет отлу­чен и ана­фем­ство­ван и по смерти не прощен, и тело его да не рас­сып­лется и земля его да не при­и­мет, и да будет часть его в геене вечной и мучен будет день и нощь».

Такие вот ужас­ные слова в адрес вели­кого писа­теля. Но не спе­шите ужа­саться. Дело в том, что весь этот кошмар, при­пи­сы­ва­е­мый Куп­ри­ным «узкому уму иноков первых веков хри­сти­ан­ства», явля­ется от начала и до конца его соб­ствен­ным вымыс­лом. И дело даже не в том, что ну никак не могло появиться в треб­нике сем­на­дца­того века имя Еме­льяна Пуга­чева, кото­рый родился и жил в восем­на­дца­том сто­ле­тии. И не в том, что, начи­ная с 1869 года, ана­фе­мат­ство­ва­ние отдель­ных лиц в России было пре­кра­щено вовсе.

Просто ни в одном из мно­го­чис­лен­ных печат­ных и руко­пис­ных чинов ана­фе­мат­ство­ва­ния, состав­лен­ных Рус­ской Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью за несколько веков, нет ничего даже отда­ленно похо­жего на про­кля­тья, кото­рые Куприн извер­гает на Льва Нико­ла­е­вича от лица Церкви. Все эти жуткие закли­на­ния не более чем плод буй­ного вооб­ра­же­ния рас­цер­ко­в­лен­ного рос­сий­ского интел­ли­гента начала два­дца­того сто­ле­тия. Ни в одном из храмов Рос­сий­ской импе­рии ана­фема Тол­стому не про­воз­гла­ша­лась. Все было гораздо менее тор­же­ственно и более про­за­ично: газеты опуб­ли­ко­вали Посла­ние Свя­щен­ного Синода. Вот его полный текст:

Божией мило­стью
Свя­тей­ший Все­рос­сий­ский Синод верным чадам пра­во­слав­ныя кафо­ли­че­ския греко-рос­сий­ския Церкви о Гос­поде радо­ва­тися.
Молим вы, братие, блю­ди­теся от тво­ря­щих распри и раз­доры, кроме учения, ему же вы научи­теся, и укло­ни­теся от них ( Рим. 16:17 ).
Изна­чала Цер­ковь Хри­стова тер­пела хулы и напа­де­ния от мно­го­чис­лен­ных ере­ти­ков и лже­учи­те­лей, кото­рые стре­ми­лись нис­про­верг­нуть ее и поко­ле­бать в суще­ствен­ных ее осно­ва­ниях, утвер­жда­ю­щихся на вере во Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обе­то­ва­нию Гос­подню, не могли одо­леть Церкви Святой, кото­рая пре­бу­дет неодо­лен­ною вовеки. И в наши дни, Божиим попу­ще­нием, явился новый лже­учи­тель, граф Лев Тол­стой. Извест­ный миру писа­тель, рус­ский по рож­де­нию, пра­во­слав­ный по кре­ще­нию и вос­пи­та­нию своему, граф Тол­стой, в пре­льще­нии гор­дого ума своего, дерзко вос­стал на Гос­пода и на Христа Его и на святое Его досто­я­ние, явно перед всеми отрекся от вскор­мив­шей и вос­пи­тав­шей его матери, Церкви Пра­во­слав­ной, и посвя­тил свою лите­ра­тур­ную дея­тель­ность и данный ему от Бога талант на рас­про­стра­не­ние в народе учений, про­тив­ных Христу и Церкви, и на истреб­ле­ние в умах и серд­цах людей веры оте­че­ской, веры пра­во­слав­ной, кото­рая утвер­дила все­лен­ную, кото­рою жили и спа­са­лись наши предки и кото­рою доселе дер­жа­лась и крепка была Русь Святая. В своих сочи­не­ниях и пись­мах, в мно­же­стве рас­се­и­ва­е­мых им и его уче­ни­ками по всему свету, в осо­бен­но­сти же в пре­де­лах доро­гого Оте­че­ства нашего, он про­по­ве­дует с рев­но­стью фана­тика нис­про­вер­же­ние всех дог­ма­тов Пра­во­слав­ной Церкви и самой сущ­но­сти веры хри­сти­ан­ской; отвер­гает лич­ного Живого Бога, во Святой Троице сла­ви­мого, созда­теля и про­мыс­ли­теля Все­лен­ной, отри­цает Гос­пода Иисуса Христа – Бого­че­ло­века, Иску­пи­теля и Спа­си­теля мира, постра­дав­шего нас ради чело­век и нашего ради спа­се­ния и вос­крес­шего из мерт­вых, отри­цает боже­ствен­ное зача­тие по чело­ве­че­ству Христа Гос­пода и дев­ство до рож­де­ства и по рож­де­стве Пре­чи­стой Бого­ро­дицы, Прис­но­девы Марии, не при­знает загроб­ной жизни и мздо­воз­да­я­ния, отвер­гает все таин­ства Церкви и бла­го­дат­ное в них дей­ствие Свя­того Духа и, руга­ясь над самыми свя­щен­ными пред­ме­тами веры пра­во­слав­ного народа, не содрог­нулся под­верг­нуть глум­ле­нию вели­чай­шее из таинств, святую Евха­ри­стию. Все сие про­по­ве­дует граф Тол­стой непре­рывно, словом и писа­нием, к соблазну и ужасу всего пра­во­слав­ного мира, и тем непри­кро­венно, но явно пред всеми, созна­тельно и наме­ренно отверг себя сам от вся­кого обще­ния с Цер­ко­вью Пра­во­слав­ной. Бывшие же к его вра­зум­ле­нию попытки не увен­ча­лись успе­хом. Посему Цер­ковь не счи­тает его своим членом и не может счи­тать, доколе он не рас­ка­ется и не вос­ста­но­вит своего обще­ния с нею. Ныне о сем сви­де­тель­ствуем перед всею Цер­ко­вью к утвер­жде­нию пра­во­сто­я­щих и к вра­зум­ле­нию заблуж­да­ю­щихся, особ­ливо же к новому вра­зум­ле­нию самого графа Тол­стого. Многие из ближ­них его, хра­ня­щих веру, со скор­бию помыш­ляют о том, что он, в конце дней своих, оста­ется без веры в Бога и Гос­пода Спа­си­теля нашего, отверг­шись от бла­го­сло­ве­ний и молитв Церкви и от вся­кого обще­ния с нею.
Посему, сви­де­тель­ствуя об отпа­де­нии его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Гос­подь пока­я­ние в разум истины ( 2Тим. 2:25 ). Молим­тися, мило­серд­ный Гос­поди, не хотяй смерти греш­ных, услыши и поми­луй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.
Под­лин­ное под­пи­сали:
Сми­рен­ный АНТО­НИЙ, мит­ро­по­лит С.-Петербургский и Ладож­ский.
Сми­рен­ный ФЕО­ГНОСТ, мит­ро­по­лит Киев­ский и Галиц­кий.
Сми­рен­ный ВЛА­ДИ­МИР, мит­ро­по­лит Мос­ков­ский и Коло­мен­ский.
Сми­рен­ный ИЕРО­НИМ, архи­епи­скоп Холм­ский и Вар­шав­ский.
Сми­рен­ный ИАКОВ, епи­скоп Киши­нев­ский и Хотин­ский.
Сми­рен­ный ИАКОВ, епи­скоп.
Сми­рен­ный БОРИС, епи­скоп.
Сми­рен­ный МАРКЕЛ, епи­скоп.
2 фев­раля 1901

Совер­шенно оче­видно, что даже намека на какое-либо про­кля­тие этот доку­мент не содер­жит.

Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь просто с горе­чью кон­ста­ти­ро­вала факт: вели­кий рус­ский писа­тель, граф Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой пере­стал быть членом Пра­во­слав­ной Церкви. Причем отнюдь не в силу опре­де­ле­ния выне­сен­ного Сино­дом. Все про­изо­шло гораздо раньше. В ответ на воз­му­щен­ное письмо супруги Льва Нико­ла­е­вича Софьи Андре­евны Тол­стой, напи­сан­ное ею по поводу пуб­ли­ка­ции опре­де­ле­ния Синода в газе­тах, Санкт-Петер­бург­ский мит­ро­по­лит Анто­ний писал:

«Мило­сти­вая госу­да­рыня гра­финя София Андре­евна! Не то жестоко, что сделал Синод, объ­явив об отпа­де­нии от Церкви Вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрек­шись от веры в Иисуса Христа, Сына Бога Живого, Иску­пи­теля и Спа­си­теля нашего. На это-то отре­че­ние и сле­до­вало давно излиться Вашему горест­ному него­до­ва­нию. И не от клочка, конечно, печат­ной бумаги гибнет муж Ваш, а от того, что отвра­тился от Источ­ника жизни вечной».

Состра­да­ние гони­мым и сочув­ствие оби­жен­ным – это, конечно, бла­го­род­ней­шие порывы души. Льва Нико­ла­е­вича, без­условно, жалко. Но прежде, чем сочув­ство­вать Тол­стому, необ­хо­димо отве­тить на один очень важный вопрос: насколько сам Тол­стой стра­дал по поводу своего отлу­че­ния от Церкви? Ведь состра­дать можно только тому, кто стра­дает. Но вос­при­нял ли Тол­стой отлу­че­ние как некую ощу­ти­мую для себя потерю? Тут самое время обра­титься к его зна­ме­ни­тому ответу на опре­де­ле­ние Свя­щен­ного Синода, кото­рый был также опуб­ли­ко­ван во всех рус­ских газе­тах. Вот неко­то­рые выдержки из этого посла­ния:

«…То, что я отрекся от Церкви назы­ва­ю­щей себя Пра­во­слав­ной, это совер­шенно спра­вед­ливо.
…И я убе­дился, что учение Церкви есть тео­ре­ти­че­ски ковар­ная и вред­ная ложь, прак­ти­че­ски же – собра­ние самых грубых суе­ве­рий и кол­дов­ства, скры­ва­ю­щего совер­шенно весь смысл хри­сти­ан­ского учения.
…Я дей­стви­тельно отрекся от Церкви, пере­стал испол­нять ее обряды и напи­сал в заве­ща­нии своим близ­ким, чтобы они, когда я буду уми­рать, не допус­кали ко мне цер­ков­ных слу­жи­те­лей и мерт­вое мое тело убрали бы поско­рее, без всяких над ним закли­на­ний и молитв, как уби­рают всякую про­тив­ную и ненуж­ную вещь, чтобы она не мешала живым.
…То, что я отвер­гаю непо­нят­ную Троицу и басню о паде­нии пер­вого чело­века, исто­рию о Боге, родив­шемся от Девы, искуп­ля­ю­щем род чело­ве­че­ский, то это совер­шенно спра­вед­ливо.
…Еще ска­зано: «Не при­знает загроб­ной жизни и мздо­воз­да­я­ния». Если разу­меют жизнь загроб­ную в смысле вто­рого при­ше­ствия, ада с веч­ными мучениями/дьяволами и рая – посто­ян­ного бла­жен­ства, – совер­шенно спра­вед­ливо, что я не при­знаю такой загроб­ной жизни…
…Ска­зано также, что я отвер­гаю все таин­ства… Это совер­шенно спра­вед­ливо, так как все таин­ства я считаю низ­мен­ным, грубым, несо­от­вет­ству­ю­щим поня­тию о Боге и хри­сти­ан­скому учению кол­дов­ством и, кроме того, нару­ше­нием самых прямых ука­за­ний Еван­ге­лия…»

Доста­точно для того, чтобы стало ясно: по суще­ству дела у Льва Нико­ла­е­вича к опре­де­ле­нию Синода пре­тен­зий не было. Были пре­тен­зии к фор­маль­ной сто­роне. Тол­стой сомне­вался в кано­нич­но­сти этого опре­де­ле­ния с точки зрения цер­ков­ного права. Проще говоря, Лев Нико­ла­е­вич был уязв­лен именно тем, что о его отлу­че­нии не было гро­мо­гласно объ­яв­лено со всех кафедр Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. То есть он жалел о том, что не про­изо­шло про­це­дуры, кото­рую описал Куприн в своем рас­сказе. Его отно­ше­ние к Опре­де­ле­нию пока­зы­вает случай, рас­ска­зан­ный сек­ре­та­рем Тол­стого, В. Ф. Бул­га­ко­вым:

«Лев Нико­ла­е­вич, зашед­ший в «реминг­тон­ную», стал про­смат­ри­вать лежав­шую на столе бро­шюру, его «Ответ Синоду». Когда я вер­нулся, он спро­сил:
– А что, мне ана­фему про­воз­гла­шали?
– Кажется, нет.
– Почему же нет? Надо было про­воз­гла­шать… Ведь как будто это нужно?
– Воз­можно, что и про­воз­гла­шали. Не знаю. А Вы чув­ство­вали это, Лев Нико­ла­е­вич?
– Нет, – отве­тил он и засме­ялся».

Не вда­ва­ясь в подроб­но­сти и оценку рели­ги­оз­ных воз­зре­ний Льва Тол­стого, можно, тем не менее, ясно уви­деть, что эти воз­зре­ния не сов­па­дали с Пра­во­слав­ным веро­уче­нием. Со сто­роны Церкви он полу­чил всего лишь под­твер­жде­ние этого раз­ли­чия. Напра­ши­ва­ется такое срав­не­ние: муж­чина много лет как оста­вил свою семью. Живет с другой жен­щи­ной. И вот, когда первая жена подала на развод и полу­чила его, этот муж­чина начи­нает воз­му­щаться юри­ди­че­скими огре­хами в про­це­дуре раз­вода. По-чело­ве­че­ски все понятно – чего в жизни не бывает… Но сочув­ство­вать такому чело­веку, по мень­шей мере, странно.

Тол­стой стра­дал не от фор­маль­ного отлу­че­ния. До самой смерти он не был окон­ча­тельно уверен в пра­виль­но­сти избран­ного им пути кон­фрон­та­ции с Цер­ко­вью. Отсюда и его поездки в Оптину пустынь, и жела­ние посе­литься в мона­стыре, и просьба при­слать к нему, уми­рав­шему на стан­ции Аста­пово, оптин­ского старца Иосифа (тот болел, и в Аста­пово послан был другой старец, Вар­со­но­фий). И в этой своей раз­дво­ен­но­сти Лев Нико­ла­е­вич дей­стви­тельно глу­боко несча­стен и заслу­жи­вает самого искрен­него сочув­ствия. Но бывают в жизни чело­века ситу­а­ции, когда никто на свете не в состо­я­нии ему помочь, кроме него самого. Тол­стой так и не смог выбраться из той петли, кото­рую всю жизнь сам на себе ста­ра­тельно затя­ги­вал.

мате­риал опуб­ли­ко­ван в 9 (32)-м номере «Фомы» 2005 г.

Источник