Национальные особенности русского блэк-метала: интервью с Яниной Рапацкой, академической исследовательницей самого черного из всех музыкальных жанров
Блэк-метал давно уже покинул радикальный андеграунд и занял место пускай не в первых рядах, но и не на задворках массовой культуры. Вполне закономерно, что интерес к нему начали проявлять не только голливудские студии, снимающие фильмы про Mayhem и Burzum, но и академические исследователи, причем их внимание привлекает не только вызывающая идеология этого жанра — есть и более оригинальные подходы.
Янина Рапацкая преподает в НИУ ВШЭ цифровой дизайн и занимается визуальной культурой русского блэк-метала. «Нож» поговорил с ней о том, насколько глубоко отечественный блэк связан с локальным контекстом, как его представители используют в творчестве национальные образы и клише, а также обсудил с ней развитие визуальной составляющей этого жанра в России.
— Расскажи, как ты заинтересовалась блэк-металом и почему решила сделать его предметом научного исследования?
— Кажется, впервые я услышала блэк-метал, когда лет в 13–14 мне подарили диск Impaled Nazarene. До этого я слушала в основном готик-метал и дарквэйв. Музыка IN меня зацепила (именно музыка, потому что это был самопальный CD-R без текстов и картинок), хотя не могу сказать, что с тех пор я полностью перешла на блэк, но из виду его никогда не теряла.
В прошлом году я поступила в аспирантскую школу по искусству и дизайну в НИУ ВШЭ с совершенно другой темой — я собиралась в академических рамках продолжить работу над другим проектом, связанным с интерактивной литературой. Но уже после первого организационного собрания аспирантов стало понятно, что книга за 12 лет мне надоела, и если продолжить работу над этой безопасной, но совершенно исчерпанной для меня темой, я предам свою же идею, которую пытаюсь донести до своих студентов: хотя бы во время учебы стоит рассказывать только о том, что на самом деле интересует.
Ночью я написала руководительнице аспирантской школы, что меняю тему, а на следующий день пошла посоветоваться с Евгением Вороновским, моим коллегой по Школе дизайна. Я уже точно знала, что буду писать про визуальное в музыке, но нужно было сформулировать тему конкретнее. Мы опять же начали с безопасных тем вроде рисованного звука, но потом в разговоре возник блэк-метал, и я загорелась этой идеей, потому что тут действительно есть жестко кодифицированный визуальный язык и набор образов, а подход к ним может меняться в зависимости от поджанра, взглядов музыкантов и национальной культуры.
Далее я определилась с материалом: решила взяться только за блэк-метал из России, потому что имею к нему непосредственный доступ — какие-то знакомства, возможность посещать концерты, читать интервью и тексты на родном языке, да и культуру нашу в целом я знаю лучше, чем другие.
— Что включает в себя визуальная культура блэка?
— Оформление альбомов, буклетов, постов в социальных сетях, мерч, зины, музыкальные клипы, фотосессии, сценический образ музыкантов и прочие артефакты, рассматриваемые в культурном контексте. Сейчас я изучаю аутентичные для российского блэк-метала темы, визуальные приемы и различные проявления локально-территориальной идентичности, то есть то, как местные группы пытаются быть аутентичными и вписываться при этом в рамки жанра: корпспейнт, шипы, черно-белые обложки, нечитаемые логотипы, антихристианская символика (конечно, у нас она меняется с поправкой на православие), природа, дохристианская образность и т. д., то, как они перерабатывают работы российских художников и используют национальные клише. Например, есть какое-то количество современных групп, которые играют в основном атмосферный блэк и используют для оформления изображения леса.
Grima — Will of the Primordial
Здесь как будто нет ничего уникального, потому что лесные прогулки, обращение к соответствующим божествам — все это типично для мировой сцены, но авторы некоторых групп говорят, например, о том, что сибирский лес — особенный, он часть их локальной идентичности. Моя задача — разобраться в таких особенностях и выяснить, как с ними работают музыканты и художники.
Devilgroth — Forgotten
— А о какой аутентичности можно говорить в данном случае? Нет ли ощущения, что под привычные скандинавские жанровые клише, созданные Mayhem, Burzum, Darkthrone и т. д., просто просто подгоняется какая-нибудь русская образность, а в названиях используются слова вроде «мор» или «леший»?
— Клише формируют жанр, поэтому такое ощущение совершенно нормальное. Другой вопрос, как музыканты эти клише используют и переосмысляют. Допустим, иллюстрации Киттельсена не спутать с иллюстрациями Билибина, хотя параллель между этими художниками провести можно: жили примерно в одно время, иллюстрировали народные сказки — популяризировали фольклор. Художественный язык Ивана Билибина близок, например, языку Альфонса Мухи, движению «Искусства и ремесла» и другим европейским художникам, работавшим в стиле модерн — тогда многие обращались к народным сюжетам, промыслам, увлекались историей, но в то же время интересовались восточным искусством (например, модным в то в время японским) и не отказывались от собственных амбиций. Выработанный Билибиным стиль стал частью национальной идентичности. Работы Киттельсена можно найти на обложках, например, Burzum и Carpathian Forest, а Билибиным вдохновлялись создатели обложки EP «МАРА» группы «ЗИМА» и мерча Second to Sun.
«ЗИМА» — «МАРА»
Мне интересно то, как люди по обложке альбома определяют страну его происхождения. Недавно я увидела под постом с новым релизом петербургского проекта Gigrøma такой комментарий: «Взглянув на обложку, я сразу подумал, что это русский проект. Похоже, зарождается какой-то национальный стиль в оформлении, что замечательно». Понятно, что дело в православном кресте, но здорово, что эта тема в принципе поднимается.
Во время интервью я всегда прошу музыкантов и слушателей назвать самую русскую, на их взгляд, блэк-метал обложку. Пока лидирует обложка альбома «Песни смерти» псковской пост-блэк группы «Путь».
Самая русская блэк-метал обложка по мнению многих
— А возможна ли в блэк-метале реальная региональность (если не считать прописку), если даже норвежцы второй волны больше вдохновлялись Толкином, чем национальной культурой?
— С национальной культурой все сложно, потому что часть традиций, которые мы считаем «исконными», на самом деле были созданы искусственно и появились относительно недавно. Вспоминается видео с разбором современного русского фолк-метала: согласно музыковеду из РАМ им. Гнесиных в музыкальном плане только 3 группы из топ-10 по версии подписчиков канала имеют хоть какое-то отношение к русской народной музыке.
(В этом ролике с разбором русского фолк-метала интересна в том числе реакция аудитории: немалая часть фолк-метал сообщества агрессивно реагирует на конструктивную критику, а о традиционной русской музыке отзываются как о чем-то далеком от темы и совершенно необязательном. — Прим. Булата Халилова.)
То есть, чтобы не выглядеть странновато, нужно сперва провести полноценную исследовательскую работу, а потом уже очень осторожно реконструировать и стилизовать. Разумеется, это относится и к изображениям, и к типографике: например, старославянские шрифты (стилизации под устав, полуустав, скоропись, вязь и их переходные формы) связаны с появлением на Руси христианства, и тут возникает вопрос, насколько уместно их использовать для оформления альбома, посвященного мифам славянского язычества.
«Сивый Яр» — «Навстречу Сумеркам»
Хорошая работа с региональностью встречается. Характерный пример — польский проект «Батюшка» (на сегодняшний день — два проекта, но в данном контексте это не имеет значения), который опирается на традиции своего региона: пограничного Подляского воеводства, северо-восточной области Польши, где преобладает православие. Локальные обряды, пейзажи и письменность стали частью их узнаваемого образа. Мне кажется, что и в России такой подход сработает: из одной только Восточной Сибири столько всего можно вытащить: сюжеты местных мифов, обряды, шаманские символы и пр.
— Как продвигается научное изучение этой культуры и с помощью каких методов ее исследуют?
— Если очень кратко, то схема традиционная и выглядит примерно так: нащупать проблему, найти материал, описать, типологизировать и, обращаясь к визуальным, устным и письменным источникам, постараться объяснить, почему найденное выглядит так, как выглядит.
В рамках аспирантуры я стараюсь придерживаться правил игры и использовать типичные для искусствоведения методы. Но так как мое исследование междисциплинарное и у меня в принципе есть тяга к социологическим методам, я прибегаю к привычным для продуктового дизайнера качественным исследованиям и количественным опросам целевой аудитории, в ходе которых можно проверить свои гипотезы, выяснить внутреннюю мотивацию музыкантов, художников и фанатов, например, узнать чем руководствуются группы, выбирая тот или иной образ для обложки.
— В российской науке изучение экстремальной музыки — это все еще исключения и странности, или уже формируется некоторая традиция?
— Поле metal music studies выделилось из более старой и разработанной области — исследований популярной музыки (которые в свою очередь лежат на пересечении социологии музыки, музыковедения и cultural studies) и за последние 30 лет обзавелось своими классиками вроде Дины Вайнштейн, Роберта Уолзера, Кита Кан-Харриса, рецензируемым журналом и конференциями, самая крупная из которых — это International Society for Metal Music Studies Biennial Research Conference. Но в российской академической среде, кажется, пока не так много исследователей, которым интересны различные аспекты экстремальной музыки. Я это хорошо прочувствовала, когда мне нужно было найти научного руководителя. Задача оказалась сложной, потому что кроме того, что этот человек должен хоть немного разбираться в моей теме, ему нужно было соответствовать формальным требованиям: иметь научную степень по искусствоведению, культурологии или другой более-менее близкой гуманитарной дисциплине, а также релевантные публикации. В итоге моя научная руководительница — кандидат исторических наук, она занимается в основном изучением британской музыки, но именно она рассказала мне про конференции и журналы, помогла определиться с концептуальной рамкой и методами.
Наверняка я кого-то из исследователей упускаю (а с кем-то стесняюсь познакомиться, если честно), и очень надеюсь, что скоро смогу исправить эти упущения. Пару месяцев назад я завела телеграм-канал «Цирк с козлами», публикую там короткие заметки по теме (но не совсем, потому что мне сложно удержаться от комментирования иностранной сцены). Недавно я совершенно внезапно получила позитивные отзывы от авторитетных для российского метал-сообщества каналов Docuch и его металлы и Blackwall, меня это очень воодушевило и навело на мысль о том, что, возможно, у публики есть потребность и в более академических текстах. Я сейчас, конечно, не про «Цирк», потому что я в самом начале пути, а про то, что было бы здорово развивать изучение экстремальной музыки у нас, проводить локальные конференции, формировать научное сообщество.
— А зачем это вообще изучать?
— Блэк-метал — часть культуры. Через изучение того, как музыканты используют и переосмысляют различные образы и темы, как они выбирают выразительные средства, мы лучше начинаем эту культуру понимать.
— Вернемся к блэк-металу. Насколько существенна роль визуальной составляющей для этого жанра? Это действительно часть идеи или просто яркая упаковка?
— Мне очень понравилась мысль из статьи Baptism or death. Black metal in contemporary art, birth of a new aesthetic category (Elodie Lesourd, 2013) о том, что блэк-метал — это гезамткунстверк. Не думаю, что такая музыка работала бы без своей «яркой визуальной упаковки», перформансов, текстов, политических, социальных жестов и истории становления жанра. Но можно немного приземлиться и порассуждать о том, что дизайн добавляет ценность продукту, делает его узнаваемым и иногда работает как критерий выбора новой музыки: когда заходишь в тематический паблик и включаешь альбом из-за того, что тебя привлекла обложка. Также мерч групп — это не только способ поблагодарить и поддержать любимые группы, но и способ трансляции своих взглядов, и возможность узнать своих в толпе. Конечно, очень хочется, чтобы мерч был эстетичным.
— Как изменились визуальные образы и в целом стиль бм-релизов в эпоху запрета разных радикальных символов?
— Нужно понимать, что есть радикальные символы в международном и локальном масштабе. Кажется, в Европе осталось не так много тем, которые на самом деле могут разозлить или напугать. На конференции Modern Heavy Metal 2020 один исследователь утверждал, что если крайне правая политика станет нормой для некоторых стран, то возможно, НСБМ перестанет быть таким привлекательным, так как утратит радикальную составляющую. Об этом также писали Масперо и Рибарич в книге «Волки среди овец: история и идеология национал-социалистического Black Metal».
В России актуализировалась еще как минимум одна тема, работа с которой может навлечь проблемы на музыкантов. Я не помню разговора с зарубежными коллегами, в котором бы меня не спрашивали про ситуацию с РПЦ. Участники группы Todestriebe в интервью «Людям С Вороньего Острова» говорят, что они находят и позитивные стороны в таком положении вещей, потому что запретное всегда притягивает, то есть их аудитория только вырастет, если концерт хоть раз сорвут. В целом этот конфликт способствует росту количества визуальных материалов на антихристианскую тематику.
Todestriebe — Vicarius Filii Dei
— Как менялся дизайн в российском блэк-метале? Смогли ли старые группы создать стандарты визуала для русского бм, или особенный стиль нащупывается только сейчас?
— Ситуация сильно изменилась в лучшую сторону за последние годы. Оформление релизов стало более умелым и качественным. На смену незапоминающимся обложкам с фотографиями леса и текстами, набранными чрезмерно «хитрым» шрифтом, или с идейными, но не очень хорошо нарисованными артами, пришли настоящие шедевры. Наверное, это в том числе связано с большей доступностью художников, дизайнеров и референсных проектов в интернете.
Wardra — «Небо медного цвета»
— Какова роль дизайнеров в российском бм сегодня? Это близкие к группам люди, которые делают что-то по дружбе или подешевле, или у нас есть признанные мастера?
— Я очень рада, что эта роль в принципе становится видимой. Многие группы стали указывать имена художников и дизайнеров в пресс-релизах рядом с именами музыкантов, которые участвовали в записи. Это несложное действие помогает художникам получать хорошие заказы и больше времени посвящать любимому делу, так постепенно поднимается уровень визуальной культуры.
Конечно, есть музыканты, которые сами справляются с оформлением или ищут бесплатной помощи, и не во всех случаях получается плохой результат. Но есть и те, кто внимательно относится к выбору исполнителя, потому что визуальная составляющая — это отчасти то, с чем проект будет ассоциироваться, логотип и ключевые образы вообще могут стать чьими-то татуировками. К счастью, заметных мастеров становится все больше, есть из кого выбрать. О русских художниках, которые делают обложки для иностранных групп, несколько лет назад выходил материал в Furfur. Я немного дополню этот список теми, чьи работы все чаще встречаю в сети: Елена и Владимир Снегоцкие, известные как проект Rotten Fantom, оформляли релизы многих групп («Бесконечная Зима», Wardra, «Туга» и т. д.) и некоторые плакаты для Ritual Booking; Andrey Otshivaloff — автор лесных логотипов лейбла Slowsnow records; Миля Яновская — сибирская художница, работавшая с Sargeist, Second to Sun, Ultar, Александр Morkh Шадрин и Александр Гельдт имеют приличный список клиентов, в том числе и зарубежных, обложками и логотипами занимается Владимир Прокофьев.
Работа Rotten Fantom для проекта «Туга»
— Если музыканты порой теряют интерес к теме, когда снижается градус ее радикальности, можно ли сказать, что в основном бм-музыкантам важны не конкретные идеи, а нигилизм как таковой?
— Сейчас слишком много сцен, проектов и способов их типологизировать: территориально, по поджанрам, по темам, по отношению к коммерциализации, доступности, участию в фестивалях и т. д. То есть при всем желании сложно получить статистику, каких команд больше, и тем более разобраться, по каким причинам музыканты транслируют те или иные идеи и осознанно ли они это делают. Но я не сомневаюсь в существовании тех, для кого просто важно быть радикальными, и для них это основной критерий аутентичности.
— Раньше блэк-метал чаще был идейным и активистским (поджоги церквей, убийства), а сегодня все смешалось, и появились гибриды — от хипстер-блэк-метала и блэк-хопа до блэк-метал пива. Как ты смотришь на эти изменения с точки зрения слушателя и с точки зрения исследователя? И как их воспринимает сцена изнутри?
— Я бы не сказала, что поджоги церквей в прошлом. Но в целом мне кажется естественным, что экспериментов, сюжетов и коммерции стало больше, потому что информация и сама музыка стали доступнее, и мне как исследователю очень нравится, что все смешивается, развивается и усложняется. Если говорить о визуальной стороне дела, то меня в позитивном смысле забавляют тенденции вроде проникновения блэк-метал эстетики в модный графический дизайн (даже было мероприятие, посвященное этой теме). Меня восхищают такие дизайнеры, как Valnoir и его студия Metastazis, которые делают качественные и осмысленные работы для метал-проектов.
Работа студии Metastazis
Сцена неоднородна, потому мнения бытуют самые разные, и мне совсем не хочется вовлекаться в бесконечную дискуссию об аутентичности. Однако, я посоветую прочитать выложенную в свободный доступ главу об андеграундной этике из книги Дайала Паттерсона «Black Metal: Эволюция Культа». Если коротко, там проинтервьюированные автором музыканты говорят о том, что все субъективно, и, возможно, идея андеграунда себя исчерпала, но в любом случае главное — не пытаться угодить публике, а распространять идеи, в которые веришь, пусть не все смогут их понять и принять.
Как правильно понимать блэк-метал. Фетва Лорда Тритогенона против ересиарха Сергея Мохова
Триггером для сегодняшних рассуждений темного коуча редакции «Ножа» Лорда Тритогенона послужила книга антрополога Сергея Мохова «История смерти. Как мы боремся и принимаем», а точнее, ее глава под названием «Black metal: сатанизм как новый романтизм». Тритогенон считает, что Мохов многое неверно понял, и предлагает альтернативную интерпретацию сути блэк-метала.
Не будем скрывать: мы крайне скептически относимся к black/death metal studies, к попыткам объяснить феномен экстремальных музыкальных культур в рамках нормативного гуманитарного знания.
Нам в этом видится своего рода попытка колонизации дикорастущей, «нецивилизованной» культуры, ее «цивилизации» и перемещения в удобоваримый этический и эстетический дискурс.
Осуществляется эта «цивилизация», увы, известными средствами — унификацией носителей выбранной культуры (говоря по-русски — загребанием под одну гребенку) и наделением этой культуры сторонними смыслами, которые изначально в ней не заложены.
Несколько лет назад подобный трюк философы и культурологи проворачивали, например, с порноиндустрией — безусловно, благодатной темой, «современной» и привлекательной для самой широкой аудитории. Теперь же настал черед экстремальной музыки, способной пощекотать нервы публики не только своей непосредственной продукцией, но и флером запретного и трансгрессивного, окружающим ту же блэк-метал-сцену. Итак, нам бы хотелось не столько указать Сергею Мохову на его ошибки, сколько использовать его текст как хороший повод порассуждать о возможностях (или невозможностях) обсуждения блэк-метала в привычных рамках гуманитарного знания.
N.K.V.D.
Почему мы решили обратиться именно к тексту Мохова, а не к любому из множества других? Во-первых, он небольшой, написан авторитетным специалистом и находится в открытом доступе, так что любой желающий может без труда с ним ознакомиться.
Во-вторых, он в концентрированном виде отражает все стереотипные представления о блэке, к которым прибегают, чтобы замуровать его в уютном подвале обобщенных представлений.
С Божьей помощью, надеемся, нам удастся указать на структурные ошибки такого подхода. Теперь обратимся к тезисам из текста Мохова.
«Сатанизм — это новый романтизм»
Публицисты слишком любят формулу «X — это новый Y» и потом часто за эту свою любовь расплачиваются горькими слезами, проливаемыми, когда им укажут на недопустимость такого рода упрощения.
Яркий пример — сартровское «экзистенциализм — это новый гуманизм». Безапелляционным заявлением Сартр вынес за скобки то, что значительная часть экзистенциалистов как минимум настороженно относилась к гуманистическому проекту. Понятно, что приведенный нами пример — пример политического, публицистического, а не философского или тем более претендующего на энциклопедичность высказывания. Но этот пример — дурной и потому заразительный.
«Сатанизм (читай — блэк-метал) — это новый романтизм». Под романтизмом в данном случае подразумевается чайлд-гарольдовская романтическая поза, якобы присущая героям БМ-сцены:
«Образ сатаны — не то, что привлекает представителей субкультуры, а то, что раздражает их врагов, позволяет выразить свое несогласие с общепринятой позицией».
Мохов допускает распространенную среди сторонних наблюдателей ошибку, которая вытекает, грубо говоря, из предположения, что блэк-метал — это продолжение панка с его острой зависимостью от мнения общества и конфликта с ним.
Здесь вспоминается замечательный советский философ Михаил Лифшиц, который прожил долгую жизнь и скончался в 1983 году, успев не только застать появление хиппи, а затем панков, но и прозорливо заявить, что стремление внешне выделиться из толпы свидетельствует о глубоком кризисе индивидуальности в буржуазном обществе. Если попытаться проиллюстрировать мысль Лифшица, то мы предлагаем следующий мысленный эксперимент.
Давайте отправимся, допустим, в 1979 год, выхватим случайного панка из толпы спешащих на работу лондонских обывателей и отправим его самолетом компании Pan American на необитаемый остров в Тихом океане. Кем он будет в новых условиях: панком или попавшим на необитаемый остров юношей в кожаной куртке, с булавкой в носу и с розовым ирокезом?
Теперь давайте сжалимся над ним и переместим его на соседний остров, населенный племенем оранго-унтаранго. В племени оранго-унтаранго существует жесткая иерархия, на верхушке которой находится местная аристократия, пользующаяся всеми возможными привилегиями нехитрого островного быта. От других представителей племени аристократов оранго-унтаранго отличает ношение кожаной одежды, колец в носу и ярко-розовых причесок. Более того, на этом острове белых людей никогда не видели, поэтому жертва нашего мысленного эксперимента сразу оказывается не просто в привилегированном положении, но и объявляется божеством, сошедшим с небес на землю.
Как видите, для панка крайне важна позиция наблюдателя, выделяющая его из толпы. Стоит панку оказаться среди себе подобных, его индивидуальность растворяется в массе таких же индивидуальностей, где подчеркивание своего аутсайдерства может быть лишь частью коллективной игры в накопление социального капитала.
Блэкарю же, как и представителям некоторых других культурных формаций, не нужна публичность, чтобы оставаться блэкарем. Более того, эта публичность не только не является самоценной, но порой объявляется нежелательной — Миколай Жентара (Mgła, Kriegsmaschine) прямо говорит: «Одна из основных идей, стоящих за Mgła, — это избавление от ненужного. Например, от рок-н-ролльного наследия, предполагающего роли музыканта-идола, музыканта-кумира».
Хорошо известен категорический отказ, например, Романа Саенко (Drudkh, Hate Forest, Blood of Kingu) в какой-либо форме комментировать свое творчество. И всё чаще вместо героических псевдонимов в списках участников тех или иных блэк-метал-ансамблей можно увидеть лишь сиротливые инициалы.
Всё это, как ни парадоксально, свидетельство не отказа от индивидуальности (подобные декларации имеют место, но выглядят скорее кокетством), а слишком высокой степени этой самой творческой и интеллектуальной индивидуальности. На всякий случай уточним, что анонимность блэкарей не стоит смешивать с «анонимностью» коммерческих ансамблей вроде Slipknot, тщательно срежиссированный менеджмент которых подразумевает аккуратное снятие масок с исполнителей по мере угасания интереса публики.
«Публичные же проявления некрофилии, которые тоже становятся частью выступлений артистов, свидетельствуют скорее о протестной составляющей высказывания и его революционности, чем о какой-то патологической любви к самой смерти».
«Протестная составляющая» блэк-металлического «высказывания и его революционность» если и есть, то разве что в глазах смотрящего. Но если так уж хочется искать какие-то общие зацепки за блэк-металлическое мироощущение, то, пожалуй, лучше всего его отражают строки из недавнего альбома уже упомянутых Mgła под названием Age of Excuse, признанного нами лучшей пластинкой 2019 года:
From the gardens of Semiramis
To the trenches of Ypres
A meaningless uproar
(От садов Семирамиды
До окопов Ипра —
Бессмысленный шум)
Человеческая история видится как череда сменяющих друг друга, внешне различных парадигм, в глубинном основании своем не имеющих никаких различий. И, таким образом, нет разницы между триумфом и крахом в отдельно взятом событии.
Чтобы подчеркнуть иллюзию мнимого противостояния разнообразных сил в мире, многие блэкари и занимают сторону заведомо проигравших.
Но даже это нигилистически-трагическое мироощущение свойственно лишь части блэк-металлических исполнителей, у которых можно усмотреть намеки на социально-политическое высказывание.
Никогда нельзя забывать, что блэк-метал бывает (к вопросу о смерти жанров): атмосферный, сырой (raw), сатанистский (козлоблэк), национал-социалистический, депрессивный, анархистский, каскадианский (демократический), христианский, космический, блэкокраст, дроун-БМ, дум-БМ, джаз-БМ, блэк-н-ролл, блэк-хоп, авант-блэк, хипстер-блэк, симфонический, эпический, блэкодэт, постблэк, блэкгейз, прогрессивный БМ, индустриальный (от четко выверенных и эпохальных N.K.V.D. до написанных нейросетью инструментальных шлягеров Master Boot Record), нечеловечески прекрасный акустический БМ и по-своему очаровательные курьезы вроде психоматематического блэка.
Читайте также
За каждым этим обозначением скрываются не только формальные стилистические различия, но и своя этическая и эстетическая позиция. Но поскольку речь в тексте Сергея Мохова ведется о скандинавском блэке второй волны (хотя он почему-то полагает, что говорит о блэке вообще), то временно сосредоточимся и мы на этом явлении.
«Образ сатаны — не то, что привлекает представителей субкультуры, а то, что раздражает их врагов».
В Норвегии и Швеции наименьший во всей Европе процент воцерковленного населения — в остальном мире атеистов больше разве что в КНДР. Настолько ли широка в тех краях аудитория, способная выступить достойным противником новоявленных уберменшей, какими их изображает массовая культура? Думаем, нет.
Мы думаем, что тогда еще совсем молодые участники групп вроде Mayhem или Darkthrone развивали имиджевые стратегии, которые эксплуатировали в куда более консервативных США, где религиозный опыт пронизывает общество на всех уровнях: от повседневности локальных приходских общин до выступлений национальных лидеров и надписей на банкнотах.
Сценическое поведение, тексты песен и брутально-сатанистский дизайн обложек, скажем, Slayer — явление коммерческое, рассчитанное на реакцию прежде всего прессы, служащей медиатором между исполнителем и публикой. От такой стратегии в выигрыше остаются все: пресса получает громкие заголовки, публика получает качественный «протестный» продукт, набожный христианин Том Арайя получает роялти от своей «дьявольской» музыки.
Разумеется, на американском и британском метале выросли и скандинавские иконокласты, для которых сатанизм (подчеркнем — на наш скромный взгляд) был подражанием кумирам. И так уж вышло, что параллельно скандинавской прессе наконец стало о чем писать в криминальной хронике.
Imperial Triumphant
Проведем спортивную аналогию. Есть замечательный аргентинский футболист, нападающий «Барселоны» Лионель Месси. Он один из лучших спортсменов мира, благодаря своему таланту сколотивший огромное состояние и завоевавший армию поклонников. Одним из таких поклонников является афганский мальчик Муртаза Ахмади, сделавший из пластикового пакета футболку с именем любимого игрока. Узнав об этом, Лионель решил осчастливить ребенка и отправил ему настоящую майку со своим автографом.
В общем, думаем, наша мысль ясна. Пусть Фенриз носит на куртке нашивку «Арии», Darkthrone никогда не думал быть норвежской «Арией». То же самое касается и всей остальной сцены — со свойственным юношам максимализмом скандинавские блэкари взяли всё, что им казалось ярким и, следовательно, лучшим, и вывели это яркое и лучшее на качественно новый уровень, мысля себя скорее в общеметаллическом контексте, нежели в контексте какой-то локальной тусовки или нового жанра (те же Mayhem неоднократно подчеркивали, что не считают себя блэкарями).
«В 2011 году правительство Малайзии запретило блэк-метал на всей территории страны, а в 2015 году российские православные активисты сорвали несколько выступлений польской группы Batushka».
Два этих эксцесса, по всей видимости, призваны еще больше романтизировать блэк, добавив черному ладану его богохульной лампады пущего чада запретности. Первый случай неизвестно зачем взят прямиком из русской «Википедии», факт запрета БМ в Малайзии почему-то показался важным неизвестному автору статьи «Блэк-метал». На самом же деле нетрудно погуглить и узнать, что «запрет» этот скорее не запрет, а рекомендация, содержащаяся в фетве религиозного управления при правительстве Малайзии, видимо, получившем общественный запрос на разъяснение того, можно ли верующим мусульманам слушать экстремальный метал. «Запрет» этот не мешает Малайзии быть одним из центров притяжения самых отбитых музыкальных жанров — убедиться в этом могли, например, гости легендарного фестиваля «Оптималиния», в 2015 году выбравшего в качестве места проведения Куала-Лумпур.
Также хотелось бы добавить, что в другой мусульманской стране региона — Индонезии — метал давно пользуется государственной поддержкой как одно из средств профилактики исламского фундаментализма. А вот небольшой список пластинок для желающих начать знакомство с малайзийским БМ.
Второй же случай — отмена концертов «Батюшки» в России — тоже совсем не показателен. Стоит напомнить, что этот скандал, как и ряд других подобных, во многом искусственно разгорелся на фоне принятия закона об уголовной ответственности за оскорбление чувств верующих, когда наше общество еще только обозначало границы правоприменения новой статьи УК РФ, импульсивно реагируя на всё, что, по мнению некоторых, может подпадать под ее действие.
Стоит также напомнить, что «Речи Варга» значатся в Федеральном списке экстремистских материалов — и это тоже не более чем юридический казус, которыми так богат абсурдный мир отечественного правопроизводства. Если кого-то оштрафуют или, не дай бог, посадят за хранение или производство великой мудрой книги Луи Каше — сообщите нам, оплатим лучших адвокатов.
«Вся эта история (убийство Евронимуса Варгом Викернесом. — Прим. авт.) могла остаться лишь локальной криминальной драмой, известной в узких кругах. Однако за прошедшие с преступления 30 лет интерес к блэк-металу не только не пропал, но и вышел за пределы Норвегии, породив всемирную индустрию: десятки музыкальных групп, сотни тысяч фанатов».
Начнем с того, что чтобы выйти за пределы чего-то, хорошо бы для начала в пределах этого чего-то находиться. Фенриз возводит генеалогию блэк-метала аж к Black Sabbath. Само же название жанра взято из альбома 1982 года английского ансамбля Venom, который сам по себе уже звучит чернометаллически; с середины 1980-х в Канаде трудится авторитетнейший ансамбль Blasphemy; на суд по делу об убийстве Евронимуса Варг ходил в мерче американской группы Von; в 1989 году в Венгерской Народной Республике выходит кассета Tormentor под названием Anno Domini, среди прочего содержащая эпохальную композицию Elisabeth Bathory — гимн кровавой графине, до сих пор заставляющий пускать слезу об утраченной Европе горных замков и кровавых бань. Как видим, Норвегия была лишь одной из множества локаций на пестрой карте ранней эпохи БМ. На момент событий, которые так привлекательны для «средств массовой информации», почти год оставался до выхода мейхемовского De Mysteriis Dom Sathanas, два года — до ангелического дебютника Ulver, три — до сатириконовского Nemesis Divina.
«Блэк-метал невозможен вне европейского культурного и символического ландшафта», — утверждает далее Мохов. Чтобы через несколько абзацев облегчить нам задачу и самого себя же опровергнуть:
«Представления об упадке цивилизации и эсхатологические мотивы можно найти в любой культуре, поэтому у блэк-метала множество локальных разновидностей по всему миру. Везде исполнители работают с местным контекстом: например, мексиканские группы (Calvarium Funestus, Nox Mortar, Ocularis Infernum) поют об ацтеках и ностальгируют по великому прошлому индейской культуры, греческие (Bacchia Neraida) — по Зевсу, Олимпу и борьбе мифических героев. Российские и украинские группы (Nokturnal Mortum, „ЧерноявЬ“, „Сивый Яр“) отсылают к славянской и языческой эстетике».
Поскольку Мохов сам отбросил ложное представление о блэк-метале как о сугубо европоцентричном направлении, нам здесь остается сделать два небольших замечания.
Во-первых, блэк-металлические группы не обязательно должны работать с местным контекстом. На ум первым делом приходит коллектив Романа Саенко Blood of Kingu, обращающийся к космологии шумеров и египтян, чтобы зайти в те доисторические области общечеловеческого сознания, где коллективный опыт невозможен, потому что общества еще попросту не существует. Сюда же можно отнести мультикультурные опыты словацкого дуэта Death Karma, воспевающего похоронные обычаи народов мира: от Тибета до Гаити, от Чехии до Мадагаскара. (К слову, вот уж про что следовало бы выступить Мохову — тут ему как танатологу есть где развернуться: было бы крайне интересно почитать про ту же практикуемую на Мадагаскаре фамадихану.)
Во-вторых, Мохов, перечисляя якобы показательные ансамбли, допускает высокую степень случайности попадания исполнителей в выборку.
Так, при слове «Греция» блэкарю, разумеется, первым делом придет в голову словосочетание Rotting Christ, но никак не Bacchia Neraida. Для начала заметим, что Bacchia Neraida — проект совершенно замечательный, но не блэк-металлический, а данженсинтовый. Блэк (а если быть точным — воинствующий NSBM) исполняет другой проект единственного участника Bacchia Neraida под названием Wolfnacht.
То есть говорить о Bacchia Neraida как о показательном БМ-проекте — всё равно что на вопрос «Какой клуб наиболее ярко отражает сущность российского футбола?» ответить: «ФК „Чертаново“». Ну да это всё мелочи, настоящие странности начинаются в следующем пассаже:
«Осквернить его (человеческое тело. — Прим. авт.) можно, не только обнажив или продемонстрировав биологические процессы вроде дефекации, но и расчленив, то есть прибегнув к самой радикальной с точки зрения христианства практике десакрализации. Поэтому обложки музыкальных альбомов пестрят растерзанными телами, а сценический грим делает исполнителей похожими на трупы».
Мы очень долго пытались вспомнить, обложки каких блэк-металлических альбомов пестрят растерзанными телами, но не смогли. Мы вспомнили обложки с мрачными всадниками Тьмы, голыми бабами, голыми охотниками на евреев и даже изображением солнечных часов, выполненным французским алхимиком Жан-Жюльеном Шампанем. А вот растерзанных тел мы не вспомнили (если не считать, конечно, таковым посмертное фото Дэда, которое, кстати, появилось на бутлеге, не входящем в официальную дискографию Mayhem). Впрочем, тут Мохов снова путается в показаниях и сам ставит под сомнение адекватность своих высказываний:
«Артисты полагают, что современная Европа не просто стремится к погибели, ведомая лживым христианством, но и сама активно уничтожает себя через индустриализацию, урбанизацию и технологизацию. Естественным ответом на это становится бегство от городской жизни в деревни и леса. Поэтому на обложках блэк-метал-групп часто встречаются изображения северных болот, лесов, полей и рек».
Впрочем, и этот пассаж больше напоминает старый анекдот про объявление на рок-форуме: «Блэк-метал-группа ищет гитариста с фактурной внешностью. Дрищей просьба не обращаться. На обложке альбома будет лес».
Разбор стереотипных представлений о блэк-метале можно продолжать бесконечно, но всему есть предел. Так что хотелось бы закончить не словами, а музыкой — и напоследок послушать две недавние пластинки, в которых, на наш взгляд, заложены основы будущего звучания БМ.
Imperial Triumphant — Alphaville
Как нетрудно догадаться по названию, Alphaville нью-йоркского ансамбля Imperial Triumphant посвящен критике ретрофутуристской утопии и урбан-декаданса. Вскоре после шумового вступления слушатель оказывается погребенным под обвалом рваной музыкальной породы, отсылающей к опытам Deathspell Omega, а затем неожиданно вступают иронично-торжественные духовые, служащие театральным фоном для вынесения приговора так называемой цивилизации:
Imprints of men
Round silver creation
Value established
Society elated
Alas, the eclipsing hour
where our fear turns to profit
Lithium to hydrogen
in an atomic age of decimation
Расширенное издание альбома содержит два крайне характерных кавера: на Experiment атомных канадских гениев Voivod и на Happy Home не нуждающихся в представлении The Residents.
Alphaville не только предельно созвучен катастрофическому духу 2020 года, но и, если выживем, еще наверняка задаст тренд на серьезное и интеллектуальное блэк-металлическое звучание предстоящего десятилетия.
Thy Catafalque
Thy Catafalque — Naiv
Еще мощнее звучит новая пластинка венгерского проекта Thy Catafalque. Его единственный постоянный участник Тамаш Катаи уже не первый день расширяет границы дозволенного в блэке, но даже по его меркам «Наив» — вещь удивительно новаторская.
На этой пластинке есть всё, чего сторонние наблюдатели не ждут от блэка: чистый вокал, женский вокал, слэп, духовые, клавиши в духе советского сай-фая, семплы из него же, «качающие» индустриальные риффы и т. д. и т. п. Naiv, несмотря на название, — штука передовая и фантастически изобретательная. Шедевр Тамаша Катаи уже можно называть не только главным релизом 2020 года, но и лучшим свидетельством того, что блэк всё еще развивается как живой организм и только ждет своего исследователя.
Правда, ждет, чтобы выпустить из него кишки, колесовать и сжечь на Черном пламени, которое будет гореть вечно!
