на чем писали древние римляне
На чем писали и рисовали древние греки и римляне?
Искусство Древней Греции: как рассказать о нем ребенку
Улла Штойернагель журналист, популяризатор науки, основатель «Детского университета» в Тюбингене
Ульрих Янссен журналист, популяризатор науки, основатель «Детского университета» в Тюбингене
Для родителей, которые не привыкли отмахиваться от своих любознательных дошкольников и младших школьников, детские вопросы — самые трудные. В помощь мамам и папам, которые водят своих отпрысков по музеям, показывают античные статуи и рассказывают об искусстве Древней Греции и Рима, авторы книги «Детский университет» собрали ответы на распространенные вопросы детей.
Почему мы не знаем имен античных художников?
Просто у них еще не вошло в привычку подписывать свои произведения. На античных статуях только иногда есть имя автора. Возможно, это потому, что в те времена нередко несколько мастеров в одной мастерской работали сообща. Так что часто статуи и не были индивидуальными произведениями.
Одного из скульпторов, имя которого до нас дошло, звали Фидий. Он создал двенадцатиметровую статую Зевса, которая в древности считалась одним из семи чудес света. А еще Фидий считается строителем самого большого храма на афинском Акрополе, Парфенона. Если бы такой храм решили построить сегодня, в обществе, где нет самой дешевой рабочей силы — рабов, он бы, по приблизительным оценкам, стоил полмиллиарда евро.
Но и в те времена строительство храма, длившееся пятнадцать лет, из‑за дорогих материалов стоило очень, очень недешево. А это значит, что архитектор должен был пользоваться безусловным доверием заказчика.
Но современники поговаривали, что даже сам Фидий не смог воспротивиться искушению — его обвинили в хищении драгоценных строительных материалов. Ему удалось оправдаться, но все же афиняне приговорили Фидия к смерти за оскорбление божества: якобы он поместил на щите статуи богини Афины свой профиль. Ему пришлось выпить чашу с цикутой. Так печально завершил жизнь один из величайших скульпторов древности.
На чем рисовали и писали в Древней Греции
Если в те времена искусство так процветало и было столько талантливых художников, то почему же с тех времен до нас почти не дошло картин? Неужели в Античности еще не умели рисовать или писать маслом?
Конечно, умели. Только вот бумаги, которую сейчас безжалостно марают в огромных количествах, на которой миллионы людей что‑то калякают и рисуют замечательные картины, еще не было, а изготовление пергамента или папируса было делом очень трудоемким. Поэтому для рисования использовали другие материалы, прежде всего — как это странно ни звучит — керамические вазы.
Иногда наброски просто делали на дне вазы или выцарапывали что‑то на слегка влажном куске глины. А еще использовали деревянные дощечки, покрытые тонким слоем воска. Именно восковые таблички были основным материалом для письма в гимнасиях.
Античные книги выглядели совсем не так, как современные. Они были не прямоугольные, а в виде свитка, вроде рулона бумажных полотенец. Делались они из папируса, египетского травянистого растения. Его стебель разрезали вдоль, раскладывали узкие полоски рядом вдоль и поперек и спрессовывали их в тонкие листы. А эти листы потом склеивали друг с другом растительным соком, и получались свитки до десяти метров длиной. Читали (то есть скатывали) их не сверху вниз, а слева направо.
Примерно с начала II века до н. э. все больше используется пергамент, который тогда вовсе не выглядел как всем известная бумага для выпечки, а делался из тончайшей кожи и не был таким прозрачным, через него не получилось бы ничего перерисовать. Главным преимуществом этого материала было то, что на нем можно писать с двух сторон, сшивать страницы и потом их перелистывать.
Сколько работы нужно проделать, прежде чем написать что‑нибудь! Поэтому уже в Античности перерабатывали и использовали свитки повторно. Старый текст просто соскребали и поверх писали новый. Новые мысли появлялись быстрее, чем материал, на котором их можно было записать.
Как отливали из бронзы греческие статуи
Для читателей и библиотек позднейших эпох такой способ повторного использования писчего материала скорее печален. Так же, как для музеев плохо то, что бронзовые статуи часто переплавляли. И самое печальное, что материал этот шел не на новые, еще более красивые и величественные статуи, а на военные орудия.
Бронза — плавкий металл, поэтому статуи из него не вытесывали, а отливали. Как наливают в формочку желе, остужают, переворачивают и на тарелке оказывается фигурка — знает каждый ребенок. Но где найти огромную форму в виде голого атлета?
Конечно, нигде. Поэтому греки придумали другой способ. Сначала изготавливали основу из металлического каркаса и глины, потом наносили тонкий слой воска и из него вылепляли уже точную копию бронзовой статуи. Потом фигуру снова покрывали глиной. Затем эту трехслойную модель нагревали, и воск таял. Образовавшуюся пустоту между сердцевиной и глиняной оболочкой заполняли горячей, расплавленной бронзой.
Все это имело один существенный недостаток. Можно было бы подумать, что такой способ изготовления очень удобен для тиражирования скульптур. Но у греков это, к сожалению, практически никогда не получалось. Так как бронзовый слой получался таким же тонким, как восковой, глиняные оболочки каждый раз приходилось разбивать. Часто фигуры отливали не в единой форме, а по частям, а потом соединяли. Только римлянам удалось овладеть техникой отливки настолько, что стало можно создавать несколько статуй с помощью одной формы.
Рельеф — неоконченная статуя?
Итак, в Античности образы рисовали на керамике, отливали из бронзы или ваяли из камня. Среди скульптур были не только статуи, которые можно рассматривать со всех сторон, но и такие, которые как будто проступают из камня. Называются они рельефами.
Выглядят рельефы как статуи, в процессе работы над которыми скульптор вдруг потерял желание их заканчивать или заказчик внезапно решил заплатить только половину оговоренной суммы. То есть скульптор обрабатывал только переднюю сторону камня, а заднюю оставлял гладкой.
Но объясняется возникновение рельефов все же иначе: ими как изысканными украшениями облицовывали здания. Фриз с рельефом выглядит примерно как ожерелье под самой крышей. В античной Греции строили не только много, но и роскошно — нужно было как‑то умасливать богов.
Особенно важны для поддержания их хорошего настроения были храмы. Они, собственно, и нужны были только для того, чтобы почитать и ублажать богов. В храмах ставили отдельные скульптуры, а на стенах и фронтоне под скатом крыши размещали рельефы с изображением известных сюжетов. Тут и там можно было увидеть битвы и подвиги героев и богов.
Истории эти в античности были прекрасно известны, так что никому не приходилось долго ломать голову, к примеру, кто это изображен во славу богини Афины. Как сегодня мы многое знаем о частной жизни звезд, так тогда люди наизусть знали подробности жизни героев греческих мифов.
Чем древнеримские статуи отличались от греческих
Это сейчас произведение искусства всегда связано с именем автора и все превозносят выдающиеся качества оригинала, а Античность полна копий и подражаний подражаниям.
Уже греки друг друга копировали, потому что много путешествовали и из путешествий привозили новые идеи. Римляне, во втором веке до н. э. захватившие все Средиземноморье, включая Грецию, тоже очень заинтересовались греческими статуями. Римские мастера стали их копировать, учились у греческих скульпторов, а те кое‑что перенимали у них.
В римском искусстве лицо играло бо́льшую роль, чем у греков. Римляне придавали статуям гораздо больше личного, портретного сходства, поэтому иногда к телу греческой статуи приставляли римскую голову. Так на смену греческому идеализму, то есть изображению идеальных существ, пришел римский реализм.
Может показаться, что всегда можно легко отличить греческую скульптуру от римской. Но это вовсе не так: даже археологам это подчас дается тяжело.
Иногда о происхождении больше говорит не сама фигура, а, например, то, как она закреплена. Римские скульпторы делали своим произведениям больше опор, больше видимых поддержек, потому что их основным материалом был тяжелый мрамор. Когда они ваяли из камня копии более легких бронзовых статуй, им приходилось закреплять их на месте с помощью дополнительных приспособлений. Археологам это очень помогает определить время создания статуи.
Греческая и римская Античность до сих пор оказывает большое влияние на все европейское искусство. В эпоху Возрождения снова начали копировать скопированные римлянами греческие статуи и ваять свои, подражая Античности. Именно тогда появилась одна из скульптур, считающихся шедевром мирового искусства, — «Давид» работы Микеланджело. И изображен он, разумеется, так, как бы его изобразили в Древней Греции, — обнаженным.
История книги
Книга в Древнем Риме
История римской книги включает в себя те же самые этапы развития, что и история книги греческой. Римляне также поначалу писали на камне, на коре деревьев (недаром словом «либер» римляне обозначали и лыко, и книгу), на всякого рода табличках: на деревянных, покрытых воском, писали ученики в школах и банкиры в своих конторах; среди простого народа долго оставались в ходу и таблички свинцовые, служившие для записи всевозможных заклятий и заговоров. Некоторые таблички хорошо сохранились. Одна из них была найдена в Риме и может быть датирована последним периодом существования республики. Она проливает свет на верования римлян, на столь свойственную им склонность к суевериям. Вера в могущество богов подземного царства заставила положить табличку в гроб человека, известного своими пороками и потому заслужившего вечные страдания в мрачном Тартаре. Текст написан на народной, или провинциальной, латыни, а слова диктовало писавшему чувство ревности. Автор просил подземных богов, чтобы не известную нам Родине постигла та же участь, что и умершего человека, с которым он направлял письмо в Тартар, и чтобы прежде всего ее возненавидел и отверг некий Марк Лициний Фавст. Далее движимый ненавистью автор «вверял» Плутону одного за другим еще четырех своих знакомых. Сходные пожелания содержит и табличка, восходящая к середине I в. до н. э. и адресованная грозной повелительнице царства мертвых, супруге бога Плутона Прозерпине. Текст гласит: «Добрая, прекрасная Прозерпина, жена Плутона. лиши Авинию здоровья, красоты, нежной кожи, сил, всех достоинств. » Итак, люди чувствовали необходимость общаться при помощи письменности не только с себе подобными, но и с тайными силами мира потустороннего.
О книгах в собственном смысле слова можно говорить здесь лишь начиная с того времени, когда до Рима дошел папирус. Папирус как главный писчий материал сохранялся очень долго, пока не был вытеснен пергаменом. Тогда же на смену свитку пришел уже кодекс — форма книги, близкая к современной. Между тем в эпоху папируса его ассортимент, а точнее, номенклатура то и дело менялась, и в этих изменениях наглядно отражалось характерное для римлян времен империи отношение к правителю и власти. Лучший сорт папируса, называвшийся в Греции иератическим, так как он был предназначен для книг священных, получил в эпоху принципата Октавиана Августа название «августовский». Другой сорт стали называть ливианским — по имени жены Августа Ливии; иератическим же оказался теперь только третий по качеству сорт папируса.
При императоре Клавдии, рассказывает Плиний Старший, выяснилось, что даже лучший, августовский папирус не всегда является надежным и удобным материалом для писания: бывало, что тушь просачивалась глубоко и тогда буквы, нанесенные на лицевую сторону папируса, проступали на обратной его стороне, смазывая написанный там текст. Клавдий распорядился изготовлять папирус высшего сорта из волокон разных сортов. Новый папирус был прочнее и лучше, его назвали клавдиевым (Плиний Старший. Естественная история, XIII, 77). Ясно, что и здесь не обошлось без желания льстецов угодить царствующей особе.
На клавдиевом папирусе писали, по-видимому, самые важные, официальные документы; августовский служил для писем; приходилось иногда пользоваться и ливианским папирусом. Плиний жалуется, что на рынке появился папирус с какими-то желтыми пятнами, на котором очень трудно писать. Эти бракованные папирусы были результатом недобросовестной работы изготовителей: или клей, которым соединяли листы, содержал слишком много воды, или среди хороших, доброкачественных волокон укладывали пористые, легко впитывавшие влагу, поэтому при писании тушь расплывалась и рукопись выглядела неразборчивой и неопрятной (Там же, XIII, 83).
Новые литературные или научные сочинения заинтересованные читатели часто переписывали сами для себя, однако это стало излишним, когда издательское дело и книжная торговля достигли в Риме большого размаха. Мы знаем даже несколько имен видных книгоиздателей и книготорговцев. Хорошо известен, например, Тит Помпоний Аттик, друг Цицерона и издатель его произведений. В своих письмах к нему Цицерон часто обсуждает с ним издательские дела.
В правление Августа в Риме действовали также издатели братья Созии, имевшие, кроме того, собственную книжную лавку на Форуме, близ статуи бога Вертумна. «Фирма» Созиев тесно связана в истории с именем Горация, сочинения которого они издавали. Произведения Вергилия выпускали в свет Варий Руф и Плоций Тукка. Со временем число издателей-книгопродавцов возросло: у Дора можно было купить труды Ливия и Сенеки, Поллий предлагал эпиграммы Марциала, а Трифон — и Марциала, и трактат Квинтилиана «Воспитание оратора». Люди входили в книжную лавку, разворачивали свитки, любовались их искусным оформлением, в особенности тщательно выписанной первой строкой произведения.
Имена своих издателей Марциал сам увековечил в знаменитых эпиграммах. Одним из них был, как уже говорилось, Гай Поллий Валериан Секунд, вольноотпущенник некоего ученого из города Лука, державший близ храма Мира в Риме книжную лавку, куда и приглашает поэт своих почитателей:
Ты, что желаешь иметь повсюду с собой мои книжки
И в продолжительный путь ищешь как спутников их,
Эти купи, что зажал в коротких листочках пергамент:
В ящик большие клади, я ж и в руке умещусь.
Чтобы, однако, ты знал, где меня продают, и напрасно
В Городе ты не бродил, следуй за мной по пятам:
В лавку Секунда ступай, что ученым из Луки отпущен,
Мира порог миновав, рынок Паллады пройдя.
Марциал. Эпиграммы, 1, 2
Другой знакомый издатель Марциала — Атрект продавал книги в римском квартале Аргилет. Уже в древности поэтов частенько просили подарить или по крайней мере одолжить на время их книги. Приятель Марциала просил об этом и его, но поэт в эпиграмме отговаривается тем, что живет далеко, да к тому же на третьем этаже. Нужный свиток можно раздобыть и поближе — у книготорговца:
Всякий раз, что меня, Луперк, ты встретишь,
«Не послать ли мне малого, — ты скажешь,—
Чтоб ему эпиграмм ты отдал книжку?
Как прочту я ее, верну обратно».
Нет, мальчишку гонять, Луперк, не стоит.
То, что ищешь, достать поближе можно:
Постоянно ты ходишь Аргилетом:
Против форума Цезаря есть лавка,
Косяки у нее все в объявленьях,
Там ты мигом прочтешь о всех поэтах.
И спросить не успеешь ты Атректа
(Так зовется хозяин этой лавки),
С первой иль со второй подаст он полки
Отскобленного пемзой и в порфире,
Пять денариев взявши, Марциала.
«Да не стоишь того!» «Ты прав, не спорю!»
Авторских экземпляров поэты не получали, поэтому книги свои они дарили весьма неохотно:
Требуешь все от меня в подарок ты, Квинт, моих книжек.
Нет у меня: их продаст книготорговец Трифон.
«Деньги платить за пустяк, за стихи? Да с ума не сошел я!
Я не дурак!» — говоришь. Но ведь и я не дурак.
На одного издателя работала целая армия копиистов. Оплата их труда зависела, как и в Греции, от количества переписанного текста, причем подсчет строк велся по особой стихометрической системе, введенной, вероятно, в правление Нерона. В силу декрета Диоклетиана 301 г. н. э. основной единицей измерения труда переписчиков стали сто строк.
Разумеется, ценнейший источник по истории издательского дела — переписка автора с тем, кто брал на себя труд выпускать его произведения. Письма показывают, какими тесными были связи писателей с издателями и какого рода проблемы возникали при копировании текстов, чаще всего по вине переписчиков. Так, Цицерон лично знал многих копиистов и потому в письмах к Аттику выражает пожелания, чтобы то или иное его сочинение переписывал определенный, известный ему копиист. И все же он часто бывал недоволен римскими переписчиками, особенно теми, кто издавал латинские книги. «Насчет латинских книг не знаю, куда мне обратиться,— пишет он своему брату Квинту,— с такими ошибками их и переписывают, и продают» (Письма Марка Туллия Цицерона» CLIII, 6).
Однако недоразумения случались и по вине самого автора, даже такого опытного, как Цицерон. Одно из его писем к Аттику свидетельствует, как опытен и искусен, даже слишком искусен был великий оратор в писательском ремесле и в то же время как невнимателен бывал он порой при подготовке рукописей: «Теперь узнай о моей небрежности. Я послал тебе книгу «О славе». Но в ней то же предисловие, какое и в третьей книге «Академиков». (. ). Я не помнил, что я уже использовал это предисловие. » (Там же, DCCLXXX, 4). Как это могло произойти? Причину объясняет сам Цицерон. Оказывается, метод его работы был таков: у него был заранее заготовлен целый свиток предисловий, так что, когда он приступал к новому произведению, ему приходилось лишь выбрать самое подходящее. Но однажды память его подвела, и он вновь использовал один и тот же текст. Впрочем, оратор вовремя заметил ошибку, да и при тогдашней технике размножения рукописей вносить изменения было не так уж трудно: надо было только отрезать часть папируса и заменить ее новой. Сегодня такая невнимательность обошлась бы автору намного дороже.
Если каждый человек мог переписывать экземпляры любого текста в каком угодно количестве копий, то как же обстояло в Риме дело с авторским правом? Формально такого права не существовало, и никто не мог воспрепятствовать тому, чтобы книгу переписывали и распространяли в сотнях списков самые разные люди где и когда им заблагорассудится, отнюдь не вступая при этом в конфликт с законом. И все же существовало своего рода неписаное право, в действительности еще более обязывающее: уважать чужую собственность, в том числе собственность автора на свои книги. Отсюда те резкие упреки, с которыми обратился как-то раз Цицерон к своему другу и издателю Титу Помпонию Аттику. Одну из его книг, посвященную Марку Юнию Бруту, Аттик начал распространять и всем показывать еще до того, как завершилась работа над всем «тиражом».
В справедливом негодовании Цицерон пишет: «Скажи мне, ты хочешь сначала обнародовать без моего распоряжения? Этого даже Гермодор не делал — тот, который обыкновенно распространял книги Платона. Как? Неужели ты считаешь правильным послать это кому-либо раньше, чем Бруту, к которому я, по твоему же совету, и обращаюсь? Ведь Бальб написал мне, что снял у тебя копию с пятой книги «О пределах», где я хоть и не многое, но кое-что изменил. Однако ты поступишь правильно, если задержишь остальное, дабы и у Бальба не было неисправленного, и у Брута — устаревшего» (Письма Марка Туллия Цицерона, DCXXXVII, 4).
Издатели старались вообще предотвратить частное, произвольное переписывание книг, выбрасывая на рынок как можно большие «тиражи», способные полностью удовлетворить спрос на то или иное произведение. Речь шла при этом не только о конкурентной борьбе, но и о сохранении подлинного, неискаженного текста, поскольку небрежные, работавшие на свой страх и риск, без всякого контроля копиисты нередко деформировали текст, переписывая его с большими ошибками.
Выйдя в свет, современная книга попадает в руки многочисленных критиков, рецензентов. В древности такого института не было, но часто автор сам читал свои сочинения знакомым литераторам и просто друзьям, надеясь услышать их мнение. По свидетельству Авла Геллия, поэт-трагик Луций Акций во II в. до н. э. любил читать свои трагедии старшему собрату Марку Пакувию. Также и поэт Теренций, написав свою первую комедию, предложил ее вниманию римских городских эдилов, а те велели ему прочесть ее знаменитому тогда, во II в. до н. э., комедиографу Цецилию Стацию. «Говорят, что он явился к нему во время обеда, бедно одетый, и, сидя на скамейке возле обеденного ложа, прочел ему начало пьесы; но после первых же строк Цецилий пригласил его возлечь и обедать с ним вместе, а потом выслушал все остальное с великим восторгом» (Светоний. Теренций, 2).
Именно в это время образованные греки, переселяясь в Рим, положили там начало литературной критике. Хорошо известен был литературный кружок Сципиона; несомненно, существовали и другие общества, где обсуждали новинки литературы. Особенно распространился этот обычай в эпоху принципата Августа, когда одни писатели собирались в доме Гая Цильния Мецената, а другие — у Марка Валерия Мессалы, где читали и обсуждали свои творения. Публичное чтение новых произведений происходило в кругу знатоков, иногда даже без участия самого автора. Цицерон, посылая Аттику свой небольшой трактат «О славе», просит его устроить чтение некоторых разделов книги, поручив опытному декламатору прочесть их в собрании людей, разбирающихся в литературе (Письма Марка Туллия Цицерона, DCCLXXII).
Зато Вергилий сам читал «Энеиду» Августу и его ближайшему окружению, а чтение им «Георгик» в доме Мецената длилось целых четыре дня. Знакомя своих высокопоставленных покровителей с плодами своего поэтического труда, Вергилий и Гораций считали своей обязанностью внимательно выслушать их критические замечания. По словам ритора и историка Сенеки Старшего, отца философа, первым стал читать свои произведения приглашенным гостям поэт Гай Азиний Поллион (Свазории, VI, 27). Октавиан Август всемерно поддерживал и поощрял такого рода публичные выступления поэтов, и «на открытых чтениях он внимательно и благосклонно слушал не только стихотворения и исторические сочинения, но и речи и диалоги». Понимал принцепс и политическое, пропагандистское значение этих чтений: «О себе дозволял он писать только лучшим сочинителям и только в торжественном слоге. » (Светоний. Божественный Август, 89), так что не все произведения разрешалось читать публично. Со временем обычай молодых поэтов открыто рекламировать свое творчество и красоваться перед публикой стал вызывать неодобрительные отклики у литераторов старшего поколения и даже у самого Горация.
Еще через несколько десятилетий публичная декламация собственных сочинений стала настолько частым и распространенным явлением, что уже поистине начала изводить образованное римское общество. О растущем безразличии сограждан к открытым чтениям, некогда столь популярным в Риме, писал на исходе I в. н. э. своему другу Созию Сенециону Плиний Младший: «Большой урожай поэтов в этом году; в апреле не было почти ни одного дня без публичных чтений. Я радуюсь оживлению литературной деятельности и выступлениям талантливых людей, публично о себе заявляющих. Слушатели, однако, собираются лениво. Большинство сидит в портиках, тратит время на болтовню, и они то и дело приказывают сообщить себе, вошел ли чтец, произнес ли вступление, свернул ли уже значительную часть свитка.
Только тогда они собираются, и то медленно, с задержками и уходят, не дожидаясь конца, — одни тайком и прячась, а другие свободно, без стеснения». На такие открытые чтения — рецитации — людей специально созывали, рассылали приглашения, но и это не помогало. Плиний вспоминает, как поколением раньше рецитацию мог посетить сам император. Теперь же «любой бездельник, которого уже давным-давно пригласили и неоднократно напоминали о приглашении, или вовсе не приходит, или если и приходит, то жалуется, что потерял день, — именно потому, что день не потерян» (Письма Плиния Младшего, I, 13, 1—4).
Первоначально рецитации позволяли писателю легко и быстро ознакомить публику со своим произведением и услышать критические отзывы и замечания — поэтому многие крупные литераторы, а среди них и сам Плиний любили выступать на открытых чтениях. В дальнейшем, как показывает письмо Плиния Созию Сенециону, открытые дискуссии, оценки творчества автора почти исчезли, а присутствие на рецитациях оказалось простым долгом вежливости приглашенных. Не удивительно, что Марциал однажды послал другу шейный платок, чтобы было чем затыкать уши во время публичных чтений (Марциал. Эпиграммы, XIV, 142).
Наилучшей формой литературной критики был обмен письменными текстами и суждениями о них между самими писателями. Тот же Плиний Младший часто посылал свои труды на оценку друзьям и одновременно высказывал собственные мнения об их сочинениях. Советами собратьев по перу римские писатели широко пользовались, вносили необходимые исправления, и бывало, что только под влиянием одобряющих слов старшего, опытного коллеги робкий, начинающий автор решался, наконец, предать свое первое творение гласности.
Напротив, поэты-графоманы буквально одолевали всех и повсюду чтением своих стихов. Самым удобным для них местом были римские бани — термы, откуда случайные, невольные слушатели не так легко могли сбежать от навязчивого стихоплета, каким был, например, Лигурин, иронически воспетый Марциалом: