Урок 4. Развитие остроумия
Остроумие без обиняков можно назвать особенным и редким даром, однако не следует думать, что доступ к нему имеют лишь избранные. На самом деле эту способность, как и многие другие способности, вполне себе можно развить, причем делается это без особых усилий, хотя, конечно, при определенной доле настойчивости и целеустремленности.
Остроумие – это «мышца» чувства юмора, и если она развита слабо, говорить о себе, как о шутнике, юмористе и тем более комике – рано. Быть остроумным значит уметь разрывать шаблоны, играть ассоциациями, наблюдать за людьми и происходящим и видеть в этом комичное, менять ракурс ситуаций. Помимо этого, остроумный человек практически всегда обладает быстрой, чуть ли не моментальной реакцией, ведь хороша та шутка, которая сказана к месту и вовремя. Если же такой реакции нет, даже самые смешные приколы теряют свою силу и остроту.
Ко всему прочему, остроумие делает человека интереснее для других людей, превращает его в душу компании и магнит для окружающих, делает привлекательнее для противоположного пола. Так что развитие остроумия несет в себе немало положительных моментов, касающихся юмора и не только. И четвертый урок нашего курса посвящен именно этой теме.
Содержание:
Как развивать остроумие: рекомендации
Сначала мы рассмотрим основные рекомендации, позволяющие развивать остроту ума:
Эти рекомендации должны стать постоянными спутниками вашего поведения в повседневной жизни. Если вы будете всегда придерживаться их, вы и сами не заметите, как ваш ум стал острее, а отношение ко всему, что происходит с вами и вокруг вас, изменилось так, что позволяет пребывать в тонусе, шутить и воспринимать жизнь с легкостью и позитивом.
Как развивать остроумие: приемы
Юмор и остроумие лишь на первый взгляд кажутся спонтанными. Но если рассмотреть их более внимательно, то, как уже и было замечено, окажется, что есть особые механизмы, вызывающие улыбку и смех у людей. Поэтому далее мы хотим познакомить вас с несколькими простыми приемами, при помощи которых вы сможете рассмешить кого угодно и прослывете тем еще шутником. Их, конечно, нельзя назвать новыми, но в этом-то и кроется их действенность, ведь уже на протяжении многих лет ими пользуются профессиональные комики и юмористы.
Предлагаем вашему вниманию пять крутых юмористических приемов.
Комические преувеличения
Прием комического преувеличения – один из самых простых и распространенных в юморе. В свое время американский комик Билл Косби заметил, что в математике 1 + 1 всегда равно 2, но в юморе 1 + 1 – это 11. Люди сами по себе частенько привирают, и это кажется смешным. Так почему бы не попробовать привирать в абсурдных размерах?
Над чем на руси смеются
Смех как мировоззрение Д. С. Лихачев
СМЕХОВОЙ МИР ДРЕВНЕЙ РУСИ
Разумеется, сущность смешного остается во все века одинаковой, однако преобладание тех или иных черт в “смеховой культуре” позволяет различать в смехе национальные черты и черты эпохи. /Древнерусский смех относится по своему типу к смеху средневековому.
Для средневекового смеха характерна его «направленность на наиболее чувствительные стороны человеческого бытия. Этот смех чаще всего обращен против самой личности смеющегося и против всего того, что считается святым, благочестивым, почетным.
Направленность средневекового смеха, в частности, и против самого смеющегося отметил и достаточно хорошо показал М. М. Бахтин в своей книге “Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса”. Он пишет: “Отметим важную особенность народно-праздничного смеха: этот смех направлен и на самих смеющихся”1. Среди произведений русской демократической сатиры, в которых авторы пишут о себе или о своей среде, назовем “Азбуку о голом и небогатом человеке”, “Послание дворительное недругу”, “Службу кабаку”, “Калязинскую челобитную”, “Стих о жизни патриарших певчих” и др. Во всех этих произведениях совершается осмеивание себя или по крайней мере своей среды.
Авторы средневековых и, в частности, древнерусских произведений чаще всего смешат читателей непосредственно собой. Они представляют себя неудачниками, нагими или плохо одетыми, бедными, голодными, оголяются целиком или заголяют сокровенные места своего тела. Снижение своего образа, саморазоблачение типичны для средневекового и, в частности, древнерусского смеха. Авторы притворяются дураками, валяют дурака, делают нелепости и прикидываются непонимающими. На самом же деле они чувствуют себя умными, дураками же они только изображают себя, чтобы быть свободными в смехе. Это их “авторский образ”, необходимый им для их “смеховой работы”, которая состоит в том, чтобы “дурить” и “воздурять” все существующее. “В песнях поносных воздуряем тя”,— так пишет автор “Службы кабаку”, обращаясь к последнему.
Ввиду того, что “нелитературный” смех этот крайне редко встречается в документальных источниках, привожу это письмо полностью. Гладкий и Стрижов шутливо обращаются к Сильвестру Медведеву:
“Пречестный отче Селивестре! Желая тебе спасения и здравия, Алешка Стрижов, Никитка Гладков премного челом бьют. Вчерашния нощи Федора Леонтьевича проводили в часу 4-м, а от него пошли в 5-м, да у Андрея сидели, и от Андрея пошли за два часа до света, и стояли утренюю у Екатерины мученицы, близь церкви, и разошлись в домишки за полчаса до света. И в домишках своих мы спали долго, а ели мало. Пожалуй, государь, накорми нас, чем бог тебе по тому положит: меня, Алешку, хотя крупенею, а желаю и от рыбки; а меня, Никитку, рыбкою ж по-черкаски. Христа ради накорми, а не отказывай! Писал Никитка Гладков, челом бью.
Желая против сего писания, Алешка Стрижов челом бьет”.
Гладкий и Стрижов валяют дурака: требуют себе изысканных яств под видом обычной милостыни.
В древнерусском смехе есть одно загадочное обстоятельство: непонятно, каким образом в Древней Руси могли в таких широких масштабах терпеться пародии на молитвы, псалмы, службы, на монастырские порядки и т. п. Считать всю эту обильную литературу просто антирелигиозной и антицерковной мне кажется не очень правильным. Люди Древней Руси в массе своей были, как известно, в достаточной степени религиозными, а речь идет именно о массовом явлении. К тому же большинство этих пародий создавалось в среде мелких клириков.
Аналогичное положение было и на Западе в средние века. Приведу некоторые цитаты из книги М. Бахтина о Рабле. Вот они: “Не только школяры и мелкие клирики, но и высокопоставленные церковники и ученые богословы разрешали себе веселые рекреации, то есть отдых от благоговейной серьезности, и “монашеские шутки” (“Jоса monacorum”), как называлось одно из популярнейших произведений средневековья. В своих кельях они создавали пародийные и полупародийные ученые трактаты и другие смеховые произведения на латинском языке… В дальнейшем развитии смеховой латинской литературы создаются пародийные дублеты буквально на все моменты церковного культа и вероучения. Это так называемая “раrоdia sасrа”, то есть “священная пародия”, одно из своеобразнейших и до сих пор недостаточно понятых явлений средневековой литературы. До нас дошли довольно многочисленные пародийные литургии (“Литургия пьяниц”, “Литургия игроков” и др.), пародии на евангельские чтения, на церковные гимны, на псалмы, дошли травести различных евангельских изречений и т. п. Создавались также пародийные завещания (“Завещание свиньи”, “Завещание осла”), пародийные эпитафии, пародийные постановления соборов и др. Литература эта почти необозрима. И вся она была освящена традицией и в какой-то мере терпелась церковью. Часть ее создавалась и бытовала под эгидой “пасхального смеха” или “рождественского смеха”, часть же (пародийные литургии и молитвы) была непосредственно связана с “праздником дураков” и, возможно, исполнялась во время этого праздника… Не менее богатой и еще более разнообразной была смеховая литература средних веков на народных языках. И здесь мы найдем явления, аналогичные “раrоdia sacrа”: пародийные молитвы, пародийные проповеди (так называемые “sermons joieuх”, то есть “веселые проповеди” во Франции), рождественские песни, пародийные житийные легенды и др. Но преобладают здесь светские пародии и травести, дающие смеховой аспект феодального строя и феодальной героики. Таковы пародийные эпосы средневековья: животные, шутовские, плутовские и дурацкие; элементы пародийного героического эпоса у кантасториев, появление смеховых дублеров эпических героев (комический Роланд) и др. Создаются пародийные рыцарские романы (“Мул без узды”, “Окассен и Николет”). Развиваются различные жанры смеховой риторики: всевозможные “прения” карнавального типа, диспуты, диалоги, комические “хвалебные слова” (или “прославления”) и др. Карнавальный смех звучит в фабльо и в своеобразной смеховой лирике вагантов (бродячих школяров)” (Бахтин, с. 17–19).
Дело, по-моему, в том, что древнерусские пародии вообще не являются пародиями в современном смысле. Это пародии особые — средневековые.
“Краткая литературная энциклопедия” (т. 5. М., 1968) дает следующее определение пародии: “Жанр литературно-художественной имитации, подражание стилю отдельного произведения, автора, литературного направления, жанра с целью его осмеяния” (с. 604). Между тем такого рода пародирования с целью осмеяния произведения, жанра или автора древнерусская литература, по-видимому, вообще не знает. Автор статьи о пародии в “Краткой литературной энциклопедии” пишет далее: “Литературная пародия “передразнивает” не самое действительность (реальные события, лица и т. п.), а ее изображение в литературных произведениях” (там же). В древнерусских же сатирических произведениях осмеивается не что-то другое, а создается смеховая ситуация внутри самого произведения. Смех направлен не на других, а на себя и на ситуацию, создающуюся внутри самого произведения. Пародируется не индивидуальный авторский стиль или присущее данному автору мировоззрение, не содержание произведений, а только самые жанры деловой, церковной или литературной письменности: челобитные, послания, судопроизводственные документы, росписи о приданом, путники, лечебники, те или иные церковные службы, молитвы и т. д., и т. п. Пародируется сложившаяся, твердо установленная, упорядоченная форма, обладающая собственными, только ей присущими признаками — знаковой системой.
Над чем смеялись на Руси
Русский значит веселый. Смеющийся, радостный, улыбающийся значит живой, полный энергии, способный передать живительные силы окружающему миру. Издревле смех сопутствовал рождению, ритуальным смехом воскрешали, оплодотворяли, «удобряли», «вспахивали» почву.
Зачем смеялись на похоронах?
На Руси не существовало ярко выраженного ритуального смеха на похоронах как таковых, но смех непременно сопутствовал обычаям, имитировавшим похороны или убийство тех или иных антропоморфных символов. Так на Святки играли в «умруна», «покойника», «смерть»: человека, изображавшего мертвого, укладывали в гроб или на доски и под всеобщий громкий смех оплакивали, отпевали, пародируя, передергивая церковный обряд с ряженым попом и дьячком, с кадилом в виде глиняного горшка.
На Масленицу всем миром шли, зачастую имитируя похоронную процессию, предавать сожжению или растерзанию масленичное чучело, шли с песнями, плясками, гиканьем. На русальной или семицкой неделе, предшествовавшей Троице, совершали проводы русалки: девушку или чучело, изображавших русалку, выводили в поле, что должно было способствовать плодородию, так как русалка, водяное существо, передавала необходимую полям влагу, а это благоприятствовало урожаю.
Вот и провожали русалку, заигрывая с ней, щекоча, хватая, кто за рубаху, кто за руку: «Русалка, русалка, пощекочи меня!», провожали играми, смехом, пением, а могли уложить русалку на носилки и устроить похороны, с воплями, причитаниями и весельем вперемежку. На Троицу завитую, украшенную или разодетую девицей березку несли бросать в поле или топить в реке, прежде обдирая, обламывая. И опять же не обходилось без пения, хороводов, ритуального смеха, необходимого для жизни человека, животного, растений.
Подобные чучела, изготовлявшиеся и в день Ивана Купалы и на Кострому, так же уничтожались, растерзывались, а удобренные смехом останки разбрасывались, хоронились в полях. Эти символы-куклы, чучела, недоразвившиеся в божеств растительности, плодородия, благодаря живительной силе смеха возрождались, воскресали, произрастали в злаках, даруя урожай, жизнь.
Вот и поминая усопших на Радуницу, сначала причитали и выли, обращаясь к предкам-родителям, уповая на их помощь, содействие сил природы, а затем безудержно смеялись, воскрешая покойных в плодородии.
Не смеха ради, а жизни для
Природа смеха богата и разнообразна. Смеясь, человек способен выражать разные, порою противоположные эмоции и настроения: от жестокого и сатиричного до легкого юмористичного. Так, высмеивая, обессмысливая духовенство и его атрибуты, проявляя тем самым свою неприязнь, народные празднования имитировали, пародировали церковную панихиду. Выставляя, выпячивая противоположность духовного и физического, подчеркивая пародированием, непримиримой сатирой их несоответствие, народное веселье уподоблялось красочному шествию, карнавалу. Так убийственный злорадный смех рождал радость.
Радость, смех – всегда жизнь, смех сопровождает и даже вызывает рождение. На сказочного героя, попадающего в иной мир, «за тридевять земель», то есть в мир смерти, налагается запрет смеха, потому что смехом герой может выдать себя как живой среди мертвых. Живые смеются, мертвые – нет. Мертвый способен только умертвить, забрать в царство смерти, живой, наоборот, способен оживить, воскресить, потому что обладает живительным смехом, весельем, радостью.
В якутских мифах смех вызывал богиню родов и беременность, именно смех в первобытном сознании продуцировал рождение. На ранних ступенях родового общества основным средством к существованию была охота, во время которой опять же смеялись: убивая зверя, хохотали, тем самым возрождая его к новой жизни, а значит, обеспечивая себе новую добычу. С появлением земледелия эти представления перенеслись в область аграрных культов.
Смех помогал земле, которая мыслилась как женский организм, родить, разрешиться от бремени. Древние славяне уповали на смех как магическую силу, способствующую поднятию и усилению производительных природных сил: урожаю хлебов, трав, плодов, умножению животных. Чем громче и веселее смех во время весенне-летних празднований, тем богаче, обильнее приплод, который обеспечивает человеку жизнь.
Над чем на руси смеются
Русский значит веселый. Смеющийся, радостный, улыбающийся значит живой, полный энергии, способный передать живительные силы окружающему миру. Издревле смех сопутствовал рождению, ритуальным смехом воскрешали, оплодотворяли, «удобряли», «вспахивали» почву.
Зачем смеялись на похоронах?
На Руси не существовало ярко выраженного ритуального смеха на похоронах как таковых, но смех непременно сопутствовал обычаям, имитировавшим похороны или убийство тех или иных антропоморфных символов. Так на Святки играли в «умруна», «покойника», «смерть»: человека, изображавшего мертвого, укладывали в гроб или на доски и под всеобщий громкий смех оплакивали, отпевали, пародируя, передергивая церковный обряд с ряженым попом и дьячком, с кадилом в виде глиняного горшка.
На Масленицу всем миром шли, зачастую имитируя похоронную процессию, предавать сожжению или растерзанию масленичное чучело, шли с песнями, плясками, гиканьем. На русальной или семицкой неделе, предшествовавшей Троице, совершали проводы русалки: девушку или чучело, изображавших русалку, выводили в поле, что должно было способствовать плодородию, так как русалка, водяное существо, передавала необходимую полям влагу, а это благоприятствовало урожаю.
Вот и провожали русалку, заигрывая с ней, щекоча, хватая, кто за рубаху, кто за руку: «Русалка, русалка, пощекочи меня!», провожали играми, смехом, пением, а могли уложить русалку на носилки и устроить похороны, с воплями, причитаниями и весельем вперемежку. На Троицу завитую, украшенную или разодетую девицей березку несли бросать в поле или топить в реке, прежде обдирая, обламывая. И опять же не обходилось без пения, хороводов, ритуального смеха, необходимого для жизни человека, животного, растений.
Подобные чучела, изготовлявшиеся и в день Ивана Купалы и на Кострому, так же уничтожались, растерзывались, а удобренные смехом останки разбрасывались, хоронились в полях. Эти символы-куклы, чучела, недоразвившиеся в божеств растительности, плодородия, благодаря живительной силе смеха возрождались, воскресали, произрастали в злаках, даруя урожай, жизнь.
Вот и поминая усопших на Радуницу, сначала причитали и выли, обращаясь к предкам-родителям, уповая на их помощь, содействие сил природы, а затем безудержно смеялись, воскрешая покойных в плодородии.
Не смеха ради, а жизни для
Природа смеха богата и разнообразна. Смеясь, человек способен выражать разные, порою противоположные эмоции и настроения: от жестокого и сатиричного до легкого юмористичного. Так, высмеивая, обессмысливая духовенство и его атрибуты, проявляя тем самым свою неприязнь, народные празднования имитировали, пародировали церковную панихиду. Выставляя, выпячивая противоположность духовного и физического, подчеркивая пародированием, непримиримой сатирой их несоответствие, народное веселье уподоблялось красочному шествию, карнавалу. Так убийственный злорадный смех рождал радость.
Радость, смех – всегда жизнь, смех сопровождает и даже вызывает рождение. На сказочного героя, попадающего в иной мир, «за тридевять земель», то есть в мир смерти, налагается запрет смеха, потому что смехом герой может выдать себя как живой среди мертвых. Живые смеются, мертвые – нет. Мертвый способен только умертвить, забрать в царство смерти, живой, наоборот, способен оживить, воскресить, потому что обладает живительным смехом, весельем, радостью.
В якутских мифах смех вызывал богиню родов и беременность, именно смех в первобытном сознании продуцировал рождение. На ранних ступенях родового общества основным средством к существованию была охота, во время которой опять же смеялись: убивая зверя, хохотали, тем самым возрождая его к новой жизни, а значит, обеспечивая себе новую добычу. С появлением земледелия эти представления перенеслись в область аграрных культов.
Смех помогал земле, которая мыслилась как женский организм, родить, разрешиться от бремени. Древние славяне уповали на смех как магическую силу, способствующую поднятию и усилению производительных природных сил: урожаю хлебов, трав, плодов, умножению животных. Чем громче и веселее смех во время весенне-летних празднований, тем богаче, обильнее приплод, который обеспечивает человеку жизнь.
Над чем смеялась Русь
Русский значит веселый. Смеющийся, радостный, улыбающийся значит живой, полный энергии, способный передать живительные силы окружающему миру. Издревле смех сопутствовал рождению, ритуальным смехом воскрешали, оплодотворяли, «удобряли», «вспахивали» почву.
Зачем смеялись на похоронах?
На Руси не существовало ярко выраженного ритуального смеха на похоронах как таковых, но смех непременно сопутствовал обычаям, имитировавшим похороны или убийство тех или иных антропоморфных символов. Так на Святки играли в «умруна», «покойника», «смерть»: человека, изображавшего мертвого, укладывали в гроб или на доски и под всеобщий громкий смех оплакивали, отпевали, пародируя, передергивая церковный обряд с ряженым попом и дьячком, с кадилом в виде глиняного горшка.
На Масленицу всем миром шли, зачастую имитируя похоронную процессию, предавать сожжению или растерзанию масленичное чучело, шли с песнями, плясками, гиканьем. На русальной или семицкой неделе, предшествовавшей Троице, совершали проводы русалки: девушку или чучело, изображавших русалку, выводили в поле, что должно было способствовать плодородию, так как русалка, водяное существо, передавала необходимую полям влагу, а это благоприятствовало урожаю.
Вот и провожали русалку, заигрывая с ней, щекоча, хватая, кто за рубаху, кто за руку: «Русалка, русалка, пощекочи меня!», провожали играми, смехом, пением, а могли уложить русалку на носилки и устроить похороны, с воплями, причитаниями и весельем вперемежку. На Троицу завитую, украшенную или разодетую девицей березку несли бросать в поле или топить в реке, прежде обдирая, обламывая. И опять же не обходилось без пения, хороводов, ритуального смеха, необходимого для жизни человека, животного, растений.
Подобные чучела, изготовлявшиеся и в день Ивана Купалы и на Кострому, так же уничтожались, растерзывались, а удобренные смехом останки разбрасывались, хоронились в полях. Эти символы-куклы, чучела, недоразвившиеся в божеств растительности, плодородия, благодаря живительной силе смеха возрождались, воскресали, произрастали в злаках, даруя урожай, жизнь.
Вот и поминая усопших на Радуницу, сначала причитали и выли, обращаясь к предкам-родителям, уповая на их помощь, содействие сил природы, а затем безудержно смеялись, воскрешая покойных в плодородии.
Не смеха ради, а жизни для
Природа смеха богата и разнообразна. Смеясь, человек способен выражать разные, порою противоположные эмоции и настроения: от жестокого и сатиричного до легкого юмористичного. Так, высмеивая, обессмысливая духовенство и его атрибуты, проявляя тем самым свою неприязнь, народные празднования имитировали, пародировали церковную панихиду. Выставляя, выпячивая противоположность духовного и физического, подчеркивая пародированием, непримиримой сатирой их несоответствие, народное веселье уподоблялось красочному шествию, карнавалу. Так убийственный злорадный смех рождал радость.
Радость, смех – всегда жизнь, смех сопровождает и даже вызывает рождение. На сказочного героя, попадающего в иной мир, «за тридевять земель», то есть в мир смерти, налагается запрет смеха, потому что смехом герой может выдать себя как живой среди мертвых. Живые смеются, мертвые – нет. Мертвый способен только умертвить, забрать в царство смерти, живой, наоборот, способен оживить, воскресить, потому что обладает живительным смехом, весельем, радостью.
В якутских мифах смех вызывал богиню родов и беременность, именно смех в первобытном сознании продуцировал рождение. На ранних ступенях родового общества основным средством к существованию была охота, во время которой опять же смеялись: убивая зверя, хохотали, тем самым возрождая его к новой жизни, а значит, обеспечивая себе новую добычу. С появлением земледелия эти представления перенеслись в область аграрных культов.
Смех помогал земле, которая мыслилась как женский организм, родить, разрешиться от бремени. Древние славяне уповали на смех как магическую силу, способствующую поднятию и усилению производительных природных сил: урожаю хлебов, трав, плодов, умножению животных. Чем громче и веселее смех во время весенне-летних празднований, тем богаче, обильнее приплод, который обеспечивает человеку жизнь.
