Спорная книга: Наринэ Абгарян, «Дальше жить»
Наринэ Абгарян. Дальше жить
М.: АСТ, 2018
Анастасия Скорондаева в рецензии «Вышла книга Наринэ Абгарян “Дальше жить”» («Российская газета») подчеркивает, что книга Наринэ Абгарян не столько о конфликте в Нагорном Карабахе, сколько о его последствиях: «“Дальше жить” — 31 рассказ об обитателях армянского приграничного городка Берд в годы военного противостояния в Нагорном Карабахе и сегодня. Это книга о тех, кто пережил войну. Реквием по тем, кого нет.
Судьбы здесь переплетаются, каждый герой следующего рассказа обязательно мелькнет в предыдущем. В “Дальше жить” практически не стреляют, здесь описана жизнь после войны: скорбь, слезы, воспоминания о днях, когда все еще были вместе и счастливы. Несколько лет назад подобный сборник рассказов только о человеческих судьбах времен чеченских войн “Тонкая серебристая нить” выпустила Полина Жеребцова. Это была тяжелая и страшная книга о жизни на фоне войны, которую она перенесла сама. Полина намеренно уводила читателя от ужасов войны в легенду или в сказочный сон.
Рассказы Абгарян тоже без прикрас — но они пропитаны ароматом цветущего персикового сада, теплом хлеба, только что вынутого из печи, тягучестью меда. В этом Абгорян верна себе, ее истории сохраняют в первую очередь человеческое, жизненное горе, которое так или иначе объединило многих».
Святослав Антонов в обзоре «“Люди среди деревьев”, “Дальше жить” и ещё 4 книги февраля, которые мы рекомендуем не пропустить» (сайт «Informburo.kz») рассказывает, как новая книга связана с другими произведениями писательницы: «В 2016-м Абгарян была удостоена литературной премии “Ясная поляна” за роман “С неба упали три яблока” — зарисовки о горестях и радостях простых людей. Это магический реализм в духе Маркеса об отдалённой армянской деревне и её жителях. Новое произведение писательницы возвращает нас в ту же деревню, но настроение здесь более печальное. Речь идет о войне 90-х годов в Нагорном Карабахе. Для автора это история трагедии её семьи и всего народа. В своем блоге Абгарян призналась: книга далась ей с таким трудом, что она зареклась возвращаться к теме войны.
Сам Карабахский конфликт вынесен за скобки повествования, но он оставил неизгладимый след в судьбе персонажей. Они скорбят по своим родным и близким, возвращаются к прошлому, но продолжают жить: ухаживать за садом, печь хлеб, навещать могилы и заботиться о ближних. Простые человеческие истории, без нагнетания пафоса и ужаса, но с подробным описанием быта, только подчеркивают трагизм войны и многое говорят и силе духа людей, переживших горечь утраты».
Лиза Биргер в рецензии на сайте «Хороший текст» пишет, что появление такой книги было неизбежно: «Взрослая проза Наринэ Абгарян — всегда в одном шаге после войны (и кто знает, может, в одном от следующей войны). Это всегда очень продуманный эмоциональный шквал: будет больно, но тебя утешат, ошеломят до слез, но тут же заставят засмеяться. Не надо смотреть, что книги Абгарян написаны просто, что она вечно готова подвеселить читателя, вроде как утешить от тяжелых будней. Но для меня эти книги всегда будут про то, что переиграть историю невозможно, и любая Манюня, вырастая, окажется еще одной песчинкой в этих мельницах. Всех перемололо, и тебя перемолет. Но самое главное, что рано или поздно тебя выплюнут, и ты продолжишь жизнь. С любого, даже самого страшного места, возможно продолжение — так у Абгарян выглядит оптимизм (и не только у нее, об этом, например, рассказы Натальи Мещаниновой, одна из сильнейших книг года).
В общем, мне кажется, что книга о войне была у Абгарян неизбежна, потому что на самом деле она всегда про нее писала. Но, конечно, это тоже книга о сегодняшнем днем. Невероятно, на мой взгляд, важная книга. Ну и, конечно, я заливаю слезами все кругом, открывая ее на любой странице».
Анастасия Цыплина в рецензии «Работа скорби» («ПРОчтение») говорит о механизмах преодоления последствий трагедии: «Сборник рассказов Наринэ Абгарян повествует о культурной памяти — главном капитале народа, его улиточном панцире, необходимом для выживания, ведь беспамятство ведет к неизбежным повторениям произошедшего. Как говорит сама автор, “писать о войне — словно смотреть смерти в лицо, стараясь не отводить взгляда”. “Дальше жить” и есть подобное вглядывание в горестные и страшные события недавнего прошлого, их поминовение и преодоление. Задача писателя в этом контексте — трансляция страшного опыта и его художественное переосмысление. Тексты Наринэ Абгарян — пронзительно личные истории коллективного горя. Его помогает избыть работа скорби — психологический процесс отстранения и переживания, позволяющего творить прекрасное из страдания и жить дальше.
Красочный мир книги, насыщенный дивными вкусами и запахами, описан языком, своей певучестью напоминающим Песнь Песней. Но внезапно залитые солнцем страницы окропляются кровью, в земной рай армянского городка Берда и его окрестностей внезапно вторгается зло, “ведь бомбят всегда там, где можно собрать большой урожай жертв”.
Рассказы сборника сцеплены друг с другом и раскрываются друг в друге, создавая ощущение единого коллективного переживания. Все персонажи книги — свидетели трагедии: оставшиеся в живых несчастные женщины, дети, старики и калеки. В книге показаны люди, которые пытаются справиться со своим горем разными путями. Важную роль для них играют ритуалы: герои посещают могилы предков в день мерелоц, приносят в жертву петухов.
Общее горе в судьбе одного человека преодолевается в творчестве и рождении ребенка, так “смыкаются разорванные объятия” и продолжается жизнь».
“Дальше жить” — уже второй за год роман, речь в котором идет о кровавом потопе, залившем после распада Советского Союза бывшие имперские окраины (в первом — мощнейшем “Заххоке” Владимира Медведева — речь шла о гражданской войне в Таджикистане). И хотя два романа еще не тенденция, приятно думать, что русская литература наконец-то взялась рефлексировать эту страшную и так до сих пор толком не оплаканную историческую драму».
Наринэ абгарян дальше жить о чем книга
Впервые у нас? Укажите почту и получите скидку 5% уже на первый заказ!
Новая книга Наринэ Абгарян, автора знаменитых автобиографических повестей «Манюня» и «Люди, которые всегда со мной». Герои ее книг простые и поэтому настоящие люди, которые знают, где живет счастье. «Дальше жить» — это 31 рассказ о войне.
Писать о войне и людях, для которых жизнь уже не будет прежней, всегда непросто. Однако без таких книг люди бы не научились ценить обычную мирную жизнь. У Наринэ Абгарян есть несколько книг, которые несмотря на сложность темы стали для нее особенными и даже любимыми.
«Поправка 22»
Книга, которую я прочитала чуть ли не за один присест, практически не отрываясь. Сильный, ироничный и горький роман о войне и честности, о желании жить и оставаться человеком даже тогда, когда это, казалось бы, невозможно.
«Прощай, оружие»
Один из любимых романов. Это книга не только о войне, но и о любви — безграничной, преданной и прекрасной. О надеждах, которым не суждено было сбыться. И о боли, которая остается с тобой навсегда.
«Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны»
Удивительная, уморительная, до слез смешная книга об отставном пехотинце, симулянте и торговце крадеными собаками Йозефе Швейке. Обязательна к прочтению и регулярному перечитыванию.
«Пахлава», рассказ из книги «Дальше жить»
Невестка старой Маро погибла на третий день ливня, когда вконец развезло дороги и деревья намокли так, что не держали ветвей, — те безвольно висели, поникнув мокрыми листьями, а небесная река все струилась и изливалась, стирая мир прохладными своими потоками.
Старая Маро словно чувствовала, что случится беда, отговаривала невестку от поездки, хотя накануне сама же испекла большой противень пахлавы — тонкое тесто, воздушная прослойка из взбитых белков с сахаром и грецких орехов, румяная коро чка, щедро политая разогретым на водяной бане медом с корицей — сватья любит корицу, так пусть ее будет вдоволь, как — никак юбилей, шестьдесят лет, дочь решила съездить порадовать мать, живущую на другом склоне Совиной горы. Два дня назад приехали ее братья — три молчаливых великана; когда они вошли в дом, воздух словно закончился, Маро оставила на ночь распахнутыми все окна, чтобы им было чем дышать. Братья возили в город молоканские продукты — моченые яблоки, капусту с брусникой, пироги с творогом и ягодами. На обратном пути заехали за сестрой. Маро сначала с легкостью согласилась отпустить ее, но потом испугалась. Уговорить не ехать не смогла.
Когда невестка собралась выходить, Маро предприняла последнюю попытку ее остановить — встала в проеме двери, загородила путь, замотала головой — не уезжай, дочка, пожалуйста, послушайся меня, не уезжай.
Все случилось на краю перевала, когда машина, вынырнув из ливневого потока, оказалась на горной петле, ведущей к Ущелью Сов, невестка сидела сзади, между двумя старшими братьями, придерживала на коленях поднос с пахлавой, на переднем сиденье расположился младший брат, за рулем был Крнатанц Хорен — он знал, где притормозить, а где проехать на большой скорости, держась как можно дальше от обочины.
Перед тем как выехать на опасный участок, он предупредил — сейчас рванем; братья подались вперед, заслонив собой сестру; мотор взвыл, набирая скорость, над перевалом дождило небо, облака спустились до самой земли и запутались в снулых кронах деревьев; пять, четыре, три, два, один, отсчитывал Хорен, выруливая к спасительному ущелью.
Никто не слышал звука выстрела, но все разом заметили трещину, неведомо каким образом появившуюся на лобовом стекле; она так стремительно расползалась во все стороны, словно бежала от себя самой, в центре зияла крохотная дырочка — след от пули, младший брат обернулся и сразу заплакал, сестра глядела удивленно и улыбалась, как в детстве, немного криво, левым уголком губ.
Войну можно только начать: Наринэ Абгарян учит, как жить после.
Сергей Морозов – для Sputnik Армения
Существует ложное убеждение в том, что классика на то и классика, что закрывает все темы. Казалось бы, что нового можно сказать после Толстого о войне и мире? Время идет, и мало что меняется (кроме вооружения). Война все также нелепа, а мир, порожденный ею, по-прежнему изломан.
Но люди пишут об этом вновь и вновь. Потому что война меняется вместе с человеком, эволюционирует по мере развития культуры, которая (вот неожиданность!) в значительной своей части вполне примирилась с искусством убивать.
Сто лет назад мы вдруг осознали, что война может стать гражданской, братоубийственной.
Великая Отечественная, запечатленная в романах и повестях вчерашних окопных жителей, открылась нам в качестве «ускоренной жизни» (Константин Симонов), когда в короткий срок (день и ночь, неделя, месяц, год) совсем еще молодой человек успевал освоить опыт, соотносимый с полным периодом человеческого существования.
Конфликты последних десятилетий заставили задуматься об иррациональности, мелочности войн, о том духовном надломе, который переживают их участники.
Но главное – намеченная Толстым тема мира как бытия, пораженного войной словно порчей, упускалась из виду, звучала фоном, заслоненная перипетиями индивидуальной судьбы героя, политическими и идеологическими соображениями.
А между тем очевидно — с самого начала человеческой истории мы живем в послевоенном мире. Людям свойственно забывать о плохом. Отсюда растет привычная поэзия и проза, воспевающая красоты бытия, игнорирующая тлеющий пожар вечного конфликта, военную проблематику.
Но война была и вчера, и позавчера, во всякую эпоху. Поэтому есть смысл несколько изменить оптику, поговорить о нашем вечно послевоенном мире и о том, что же в нем теперь делать.
«Дальше жить» — отвечает всей своей книгой Наринэ Абгарян. Но не останавливается при этом на простой констатации. Жить — это понятно. Как жить – вот в чем вопрос.
Тень, отбрасываемая войной, слишком густа: «В семье Агапи никогда не говорят о войне, может быть потому, что знают о ней все. Что она имеет обыкновение начинаться, но не заканчивается никогда. Что сначала она разрушает дома и забирает мужчин, а потом, когда утихает, напускает неизлечимые болезни на женщин. Следом, вдоволь поглумившись над взрослыми, она уводит в потусторонье тех молодых, которые не справились со страхом. Война каждого помечает клеймом и никому не дает спастись».
Мрачно, но правдиво. По сути.
Благодаря этому стремлению к сути Абгарян создает книгу, которая выходит за пределы художественной прозы. Но «Дальше жить» было бы неправильно относить и к литературе, повествующей о травматичном опыте, хотя бы потому, что книгам подобной тематики почти всегда недостает широты обобщений.
«Дальше жить», как ни странно это может прозвучать, книга не о конкретных человеческих судьбах. Количество историй (их более тридцати) лишь подчеркивает, что в центре внимания, скорее, явление, состояние. Имена и конкретные эпизоды постепенно стираются из памяти. Остается, нарастая от страницы к странице, ощущение общей неправильности, невнятности, отчужденности хода жизни, в очередной раз нарушенного войной.
Сама война в книге Абгарян практически не показана, и в то же время о ней сказано очень много. Ничего удивительного. Перед нами новая странная война, в которой нет чеканной романной ясности, созданной авторами былых лет. Толстой издевался над самой идеей планирования войны, наивным представлением о ее рациональности, осмысленности. Сейчас уже не над чем издеваться, все происходит словно само собой.
«Дальше жить» напоминает нам о хрупкости баланса, равновесия, зыбкости привычного хода жизни, под тонким настом которого шевелится хаос. И все меняется местами, приходит в ненормальное состояние: тишина становится равносильна муке, боль заменяет пахлаву, сына у матери отнимает не невестка (что естественно), а пуля, а соседа, с которым была вражда, хоронить приходится бывшей «обидчице» — единственному близкому человеку. И при этом, на какой бок не повернись, сердце болит на всяком.
Война – разобщает. Тезис не бог весть какой новизны, но в книге Абгарян перед читателем – убедительное его доказательство.
«Дальше жить» — разбитое зеркало старого Берда, в котором, несмотря на свадьбы, взаимопомощь, взаимовыручку, каждый в итоге остается со своим горем наедине.
Дальше жить
Перейти к аудиокниге
Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли
© Сона Абгарян, иллюстрации, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2018
Вместо предисловия
Заназан
– Заназан! Ай Заназан! Хочешь грушу?
У Заназан длинные ресницы и сиреневые глаза. Волосы густые, медные, без седины. Вьются непокорными локонами у висков.
Протягиваю ей грушу. Смотрит сквозь, не отводит взгляда.
– Возьми грушу, Заназан.
У Заназан оливковая кожа в рыжую крапушку. Она у нас необыкновенная, второй такой нет.
– Чем же мне тебя угостить?
Прикрывает рот тыльной стороной ладони – линия жизни нечеткая, короткая, обрывается на половине пути.
Молчит. Пальцы бледные, длинные, на указательном левой руки – простенькое кольцо. Стоит, забавно скрестив ноги. На лодыжке – царапина полумесяцем.
– Когда успела пораниться?
Водит плечом. Улыбается рассеянно, словно в себя.
Хочется обнять, прижать к груди, но нельзя. Заназан не любит, когда к ней прикасаются.
– Если бы умела, написала бы твой портрет.
Смотрит недоверчиво. Поколебавшись, берет грушу.
– Скажи мне что-нибудь, Заназан.
Уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Мысленным взором слежу, как она спускается по ступенькам – один лестничный пролет, второй. Выныривает из подъездной стыни в залитый солнцем двор.
– Заназан! Ай Заназан! – зовет детвора.
Заназан идет, не оборачивается. Коса перекинута через плечо, кончик стянут смешной резинкой.
Войну она встретила беременной. Схватки случились в бомбежку. Скорую не вызовешь – телефоны молчат, у соседей помощи не попросишь – зачем заставлять людей жизнью рисковать. Терпела до последнего. Когда боль стала невыносимой – собрались с мужем и пошли в больницу. Мужа посекло осколками навылет, ребенка не спасли. – Заназан! Ай Заназан! – зовет детвора.
Она идет, не оборачивается.
Живут вдвоем со старенькой свекровью.
– На кого я тебя оставлю, когда уйду? – плачет свекровь.
Заназан улыбается кротко, безмятежно. Протягивает ей грушу.
У нее длинные густые ресницы и сиреневые глаза. Кто-нибудь видел сиреневые глаза? Я видела. У Заназан.
Мерелоц
Гинаманц Метаксия выходит из дому спозаранку, когда рассвет только занимается. Стая деревенских ласточек, вспорхнув с кипарисовой рощи, кружит в выси, черкая по стремительно светлеющему небесному полотну острыми крыльями. Бесшумно падает первая роса – густая, живительная, – выпроваживает ночь. Спутав время, заводит протяжную песнь сверчок: тррррю, тррррю, тррррю.
– Доброе утро, горемычный, – мысленно здоровается с ним Метаксия. Сверчок, будто услышав ее, обрывает себя на полувздохе, притихает.
Так и ходит который год. Вскопает огород весной, осенью с уборкой картошки и кукурузы поможет. Метаксия сначала увещевала не делать этого, потом смирилась. Раз приходит, значит, надо. В благодарность она детям Цатура шапки с большими помпонами вяжет. У него их трое, мал мала меньше. Смотрятся в этих разноцветных шапках веселыми гномиками.
На кладбище такая тишина, что ее не нарушает даже переливчатое пение дроздов. Метаксия прибирается на могиле с большой тщательностью: моет и насухо протирает ограду, пропалывает сорняки, поливает цветы. Когда очищает камень от пыли и дождевых разводов, даты рождения и смерти проступают молчаливым укором. Она задерживает дыхание дольше, чем хватает сил. Разве можно смириться с уходом молодых? Семнадцать лет, жить и жить.
Закончив с уборкой, отсыпает в поминальную чашу крупицы ладана, осторожно чиркает спичкой. Пока утренний ветер рассеивает сладковатый душный дым, Метаксия сидит на низенькой лавочке и, сложив на коленях руки, смотрит за горизонт. Там, за дальним согбенным холмом, осталась могила ее мужа: не докричаться, не долететь. Кто же мог подумать, что выпавшее на ее долю счастье окажется таким коротким! Она выросла в любящей семье – отец, мать, три старших брата. О замужней жизни не мечтала – не повезло с внешностью: большеносая, с косящим глазом и безгубым ртом. Смирившись со своей одинокой участью, нянчилась с племянниками, которых любила больше жизни. Но, справив сорок лет, неожиданно для себя вышла замуж – за отца Размика. Переехала через границу в его родную Омарбейли, пять армянских семей на семьдесят азербайджанских. Размику было тринадцать, трудный колючий возраст, отец с ним не справлялся. В деревне к нему относились с жалостью – бедный сирота, мало того, что мать потерял, так отец почти сразу на другой женился. Где это видано, чтобы мачеха пасынка любила?! Заимеет своего – примется парня со свету сживать. Метаксия внимания на разговоры не обращала, но в глубине души тоже опасалась, что, родив своего ребенка, отвернется от Размика. Потому так и не решилась забеременеть. Через четыре года не стало мужа – ушел среди ночи от разрыва сердца, закричал от дикой боли, выгнулся, задев ее локтем, – и притих. Размик наотрез отказался переезжать в Армению, хотя Метаксия об этом очень просила. «Куда я поеду, у меня школа, выпускной класс!» – возмутился он. Она уступила, но взяла с него слово, что они переедут, когда он поступит в институт. Размик согласился, но с условием, что она перенесет могилу его родителей в Берд. Она обиделась не на шутку: как ты мог подумать, что я оставлю их здесь! Он обнял ее, заплакал. С того дня стал называть второй мамой. Иногда просто Второй. Она, отшучиваясь, называла его Первым. Так и жили, перекликаясь: Первый – Вторая, Вторая – Первый.
Когда случилась война, в приграничных деревнях особо не тревожились – люди десятилетиями дружили семьями, ездили друг к другу в гости. Война где-то там, далеко, нас она не коснется, не сомневались они. Дай-то бог, соглашалась Метаксия. Потому она и уехала навестить прихворнувшую мать со спокойным сердцем. Только еды наготовила и попросила соседку выстиранное белье с веревок собрать – Размик все равно запамятует. Поздней ночью пришла весть, что в Омарбейли неспокойно: с границы слышны выстрелы и видно, как горят некоторые дома. Выбраться туда удалось лишь через два дня. Дом стоял, целый и невредимый, разве что ворота погнулись от удара чем-то тяжелым. Метаксия провела пальцами по вмятине, с недоумением ощущая царапающее прикосновение покореженного металла. На бельевых веревках висело пересохшее заскорузлое белье. В доме стояла такая тишина, что можно было услышать биение собственного сердца. Размика нигде не было, но он нашелся, на заднем дворе – наспех закиданный комьями земли и садовым инвентарем. Метаксия собрала с его лица землю, подержала в руках. Не давая себе отчета в том, что творит, съела горстку, давясь от ужаса и боли, остальное высыпала себе за пазуху. Затопила печь, поставила греться воду. Вытащила из погреба большой таз, в котором замачивала шерсть. Уложила туда Размика. Мыла осторожно, не дыша – словно боялась разбудить. Сообразив, что никогда раньше не видела его голым, заговорила шепотом, скрывая смущение: «Какой ты статный, мой мальчик, какое у тебя красивое тело. Какое все у тебя ладное – для жизни, для радости, для счастья. Если бы не рана в животе… но я ее перевяжу, чтоб она не портила твоей красоты. Одену тебя в костюм, который купили к школьному выпускному. Зачешу назад непослушные волосы – ты никогда не давался, вертел головой, строил гримасы – не трогай, и так сойдет! У тебя высокий, чистый лоб, а ты не хотел его открывать…»
От туфель пришлось отказаться, на раздробленные ступни они не налезали. «Убивать ведь тоже можно так, чтобы без мучений. Мучить-то зачем?» – шептала Метаксия, обматывая ступни Размика полотенцем. Вытащила из сарая тележку, застелила мягким пледом, уложила его туда – и покатила со двора. Соседские дома провожали ее глухим молчанием. Метаксия ни разу не обернулась, чтобы удостоить их прощального взгляда. Прощаются с теми, кому есть что сказать. Им ей сказать было нечего.
Порыв ветра принес с собой острый запах хвои и далекий голос разбуженной селем реки. Солнце, едва выглянув из-за Девичьей скалы, зазолотило небо – от макушки до пят. Метаксия со вздохом поднялась, закрыла поминальную чашу, убрала в нишу. Оставила в изголовье могилы ломоть домашнего хлеба – небесным ангелам. Попрощалась, попросила не волноваться и не скучать – Размик-джан, на той неделе снова приду. Ушла, аккуратно прикрыв за собой калитку ограды.
Берд просыпался смехом детей, покашливанием мужчин, шепотом женщин. Метаксия спускалась по склону, вбирая полной грудью дыхание утра. Надо было спешить – скоро начнется служба по усопшим. Мертвым она, конечно же, без надобности. Живым она нужней.
Колготки
В феврале Майинанц Цатуру исполнилось столько лет, сколько было отцу, когда он уходил на фронт. Цатур до сих пор помнил, как мать, повиснув на отцовой шее, мотала головой и молила осипшим от плача голосом: не надо, не пущу. Босые ее ноги болтались в воздухе – она была маленького роста, едва доставала мужу до плеча: худенькая, почти прозрачная, легкая, словно перышко. Соседи ее называли кукла Арусяк – за красоту и хрупкость. Все удивлялись, откуда столько изящества в простой деревенской женщине, вроде и в поле работает, и в реке белье полощет, а выглядит, словно фарфоровая статуэтка: нежная, тонкая, нездешняя. Цатуру тогда было четырнадцать, он стоял, прижав к себе рыдающих младших сестер, и изо всех сил старался не расплакаться. Отец поймал его взгляд, попросил одними губами: забери ее. Цатур бережно подхватил под мышками мать, потянул к себе. Думал, будет сопротивляться, но она расцепила руки и обмякла на его груди.
– Береги девочек, – коротко бросил отец и вышел, не дожидаясь ответа. Цатур таким его и запомнил – в проеме двери, чуть пригнувшимся – хоть знал, что не достает макушкой до притолоки, но все равно каждый раз наклонялся, выходя за порог. Словно уменьшался, покидая дом.
На фотографиях он отца не узнавал: крупный, сутуловатый, рано поседевший неуместно радостный мужчина – смеется так, что глаза превращаются в узенькие щелочки. Ранняя седина оказалась наследственной – Цатур начал седеть еще в школе, а к тридцати годам в его шевелюре не осталось ни одного темного волоса. Мать уверяла, что он очень похож на отца, он этого сходства не замечал, но охотно соглашался. Это не то чтобы утешало, но хотя бы помогало свыкнуться с потерей.
Укладывались заполночь – сначала детей убаюкали, потом она перемыла посуду, а он протер полы – она бы не справилась, нагибаться сложно, да и очень устала – провела целый день на ногах. «На ногах», – горько усмехнулся Цатур. Агнесса, почуяв его настроение, спросила, не оборачиваясь: «О чем задумался?» – «О том, как тебе сложно приходится. Раньше мать была, а теперь…» – он осекся, замолчал. Она пожала плечами – разве это сложности? Он кивнул, соглашаясь. Разве это сложности!
Вот уже семнадцать лет Цатур хоронил Берд – с того дня, как вернули останки отца. Он тогда пришел на кладбище, попросил могильщика Меграба объяснить, как нужно правильно рыть яму. Меграб обстоятельно рассказал про глубину и ширину могилы, свойства почвы и грунтовых вод. Объяснил, где должно быть изголовье, начертил лезвием лопаты на земле прямоугольник. С остальным Цатур справился сам. Пока мать и сестры оплакивали отца, он рыл ему могилу. После похорон остался работать на кладбище – сначала помощником Меграба, потом, когда того не стало, – могильщиком. Так и жил переправщиком между мирами – тем и этим. О себе не думал, поднимал сестер – одну надо выучить и замуж выдать, потом вторую. Мать все переживала, что никак не женится, а он отмахивался – потом, потом, да и какая женитьба, когда кругом столько горя.
Как-то ему пришлось рыть две детские могилы. На похоронах один гроб открыли, а второй не стали. Он подумал, что второго ребенка сильно покалечило взрывом, но ему объяснили, что в другом гробу лежат женские ноги. Семья скрылась от бомбежки в подвале, было очень холодно, а одеться толком не успели – выбежали из дома в ночных рубашках. Мать переживала, что дочь простынет, причитала – хотя бы теплые колготки, хотя бы колготки. Выскочила за одеждой, когда немного притихло, девочка метнулась следом. Ее убило взрывом, а матери оторвало ноги. «Она жива?» – спросил Цатур. «Разве это жизнь?» – последовал ответ.
Ее мать вынесла на веранду дымящуюся джезву с кофе, сама пить не стала, но предложила погадать на гуще. Рисунок на стенках чашек доброго не сулил: разочарования, сплетни, заботы. «Оно и понятно, какие заботы, – посетовала мать, отставляя в сторону чашку, – никак не могу протезы раздобыть, три раза в город ездила, но все без толку. А ей ведь нужно учиться заново ходить! – Она вздохнула, протянула с горечью: – Несчастная моя девочка». Агнесса прильнула к ней, коснулась щеки, но целовать не стала, так и сидела, прижавшись губами к лицу матери, и было в этом столько нежности и простоты, что у Цатура защемило сердце.
«Завтра мне как раз в город, давайте адрес клиники, – кашлянул он. И поспешно добавил, чтобы развеять сомнения: – Мне по работе нужно съездить, кое-какие инструменты прикупить». Матери он тоже объяснил внезапный отъезд необходимостью покупки инструментов. Арусяк вопросов задавать не стала, только вздохнула.
В войну протезы пользовались большим спросом, потому сроки всех заказов отодвигались. Но Цатуру удалось их заполучить, изрядно поскандалив в клинике. На обратную дорогу он приобрел два автобусных билета – протезы оказались до того тяжелыми и неповоротливыми, что везти их в руках не представлялось возможным, а сдать в багаж он побоялся – вдруг повредятся. Так и ехал, крепко придерживая, чтоб не соскользнули, на соседнем сиденье.
Учились всему заново вместе: ходить, улыбаться, дышать. Как настала весна – Цатур сделал предложение. Она попросила время на раздумье, после долгих колебаний согласилась. Свадьбы не играли – какое может быть веселье, когда кругом столько горя! Агнесса мечтала о девочке, но рождались мальчики – сначала один, потом второй. Врачи, кивая на ее слабое здоровье, советовали повременить с третьим ребенком, но она не послушалась и все-таки родила девочку. Назвала ее именем погибшей дочери, потому что свято верила – если живет имя, значит, и человек жив. Цатур жену переубеждать не стал, хотя восторга от того, что дочь назвали именем мертвого ребенка, не испытывал. Впрочем, разговоров об этом он никогда не заводил – смысл рассуждать о том, чего уже не изменить. Агнесса любила детей больше жизни, ни в чем не отказывала. Тряслась над ними, словно лист осины. До паники боялась простудить, потому, не жалея денег, закупалась ворохом теплой одежды впрок и на вырост: свитера, куртки, теплые сапожки, варежки и шарфы. Единственное, чего она никогда не брала, – это колготки. Дети так и ходили в морозы, переваливаясь неуклюжими гусятами, в двух парах шерстяных штанов. И в смешных помпончатых шапках, которые вязала им Гинаманц Метаксия.
Узелок
Бог дал Погосанц Васаку двух тихих дочерей: Арусяк и Аничку. В сравнении с соседскими многошумными домами его жилище выглядело сирым и необитаемым: по забору никто не лазит, гонок на велосипедах не устраивает, с крыши, вереща, словно оглашенный, в стог сена не ныряет, карманы головастиками не набивает. Васак печалился, но не роптал. Значит, судьбе было угодно, чтобы они с Верой стали родителями девочек. Но иногда, наблюдая за тем, как чужие сыновья носятся по деревне, он не мог сдержать вздоха:
– Мужику наследник нужен, продолжатель рода!
Сосед однажды попытался его утешить, мол, не переживай, сыновей тебе зятья заменят.
– Какие зятья? – искренне удивился Васак.
– Дочерей замуж выдавать собираешься? Или всю жизнь под своим крылом продержишь? – хохотнул сосед.
Васак смутился. Чтоб скрыть замешательство – глупо отшутился, мол, конечно, выдам, не мариновать же буду. Сосед о том разговоре давно и думать забыл, а Васак каждый раз, вспоминая свою грубую шутку, обзывал себя болваном. Надо же было такое о собственных детях ляпнуть – не мариновать же буду! Одно слово – болван!
В дочерях он души не чаял. Старшая, Арусяк, пошла в мать – хрупкая, изящная, тонкокостная. Настоящая сказочная пери. Младшая, Аничка, выдалась копией отца – высокая и статная, щедрой деревенской лепки: широкие плечи, полные руки, гордая осанка. У обеих девочек, несмотря на внешнюю несхожесть, были одинаковые характеры и привычки. Они даже одежду предпочитали носить одинаковую, чем доводили до отчаяния мать – поди раздобудь в захолустном Муруте [3] два похожих пальто разного размера! Или туфли! Вера хорошо шила и вязала, потому проблем с платьями и кофтами не возникало. Вся беда была с верхней одеждой и обувью. Поскольку дочери упорно отказывались носить разное, приходилось за обновками ездить в город. Пока девочки, выпив по порции ледяного молочного коктейля, бродили по просторным залам шумного универмага, мать с отцом изнывали в длинных очередях. С большим трудом раздобыв нужное, возвращались в родную деревню, твердо обещав себе никогда больше не потакать капризам дочерей. Но ровно через год, посовещавшись, снова собиралась за покупками. Девочки были единственным смыслом их существования, и они делали все, чтобы порадовать их.
Несмотря на потворство родителей, Арусяк с Аничкой выросли скромными и трудолюбивыми барышнями. Вышли замуж практически в один год: в январе Арусяк увезли в далекий Берд, а в декабре зажениховалась Аничка. В отличие от сестры, она нашла ухажера в Муруте, чем безмерно порадовала отца с матерью – хотя бы одна из дочерей осталась под боком.
С зятьями у Васака состоялся недолгий, но проникновенный разговор. Улучив минуту, он отвел их в сторону и рассказал с леденящими душу подробностями, чтó именно с ними сделает, если они обидят его девочек. Природа не обделила зятьев чувством юмора, потому они обижаться не стали, а, рассмеявшись, обещали взять слова тестя на заметку. Мужьями они оказались хорошими и со временем, как и предрекал сосед, заменили Васаку сыновей.
Вера давно жаловалась на ноги – сначала на ноющую боль и покалывание, потом на потерю чувствительности. Васак не раз предлагал отвезти ее к врачу, но жена отмахивалась – само пройдет! Слегла она сразу после свадьбы Анички. Визиты по поликлиникам и больницам состояния ее не облегчили, и к шестидесяти годам она полностью обезножела. Впрочем, сдаваться она не собиралась: научилась ездить в коляске и через короткое время сама справлялась со стиркой и стряпней. Аничка заглядывала к родителям ежедневно, помогала с уборкой и огородом, доила корову. Арусяк навещала их раз в месяц, гостила по три-четыре дня. Жизнь, может, и не слишком простая, но текла своим чередом, постепенно перебирая месяцы и годы, и радовала Веру и Васака неспешной однообразностью. «Спасибо за возможность быть и радоваться», – часто повторяла она. «Спасибо», – вторил он. Они потихоньку старели, окруженные любовью дочерей и зятьев, а потом и внуков, которые наконец-то превратили их тихий дом в настоящее шумное сборище: неустанно лазили по забору, вереща, словно оглашенные, спрыгивали с крыши чердака в стог сена, набивали полные карманы головастиков, гонялись на велосипедах. У Анички было три мальчика, у Арусяк – мальчик и две девочки. Васак обожал всех внуков, но к сыну Арусяк – Цатуру – относился с особой нежностью. Было в старшем внуке такое, что наполняло его старое сердце безграничной любовью. «Ты у нас – совесть мира», – часто повторял он, гладя внука по вихрастой макушке. Цатур сконфуженно улыбался, но возражать деду не решался.
Спустя годы, когда боль не то чтобы притихла, но хотя бы давала возможность выдыхать, Арусяк часто спрашивала себя, как бы она поступила, если бы знала все наперед. Не стала бы уезжать из Мурута, чтобы разделить с близкими неизбежное, или умоляла бы их перебраться в Берд? Но убедить отца переехать она бы не смогла, он всегда говорил – мое место там, где похоронены мои предки. «Лучше бы я осталась, – плакала Арусяк, – место человека там, где его корни».
Война закрутилась стремительно – еще вчера можно было позвонить в Мурут, а сегодня оборвалась связь, и получить весточку от родных стало нельзя. Арусяк места себе не находила, плакала днями и ночами, отказывалась подниматься с постели. Дети, как могли, управлялись с хозяйством. Муж каждый день ездил к границе – встречать беженцев. Люди шли долгим потоком – изнуренные, потерянные. Некоторые, так и не свыкнувшись с произошедшим, сходили с ума по дороге, другие – добравшись до безопасных мест. Муж искал среди них родных жены, потому что знал – идти им, кроме как в Берд, некуда.
Однажды его внимание привлекла старуха. Перейдя границу, она не пошла за всеми, а опустилась на камень возле обочины. Кое-как усевшись, скинула туфли, потянула подол юбки, чтобы прикрыть свои отекшие и кровоточащие ступни, положила на землю грязный узелок. У него перехватило дыхание – он узнал косынку, которую Арусяк подарила сестре, – красные маки на голубом, она собственноручно их вышивала, переплетая края лепестков серебристой нитью. Он подошел к старухе, чтобы расспросить, откуда у нее косынка. Она подняла на него глаза – и он чуть не задохнулся от ужаса – это была Аничка, он ее не узнал.
Она рассказала ему ровным голосом, что была у отца с матерью, когда случилась беда. Мать сидела на веранде, отец рубил дрова, она убиралась на чердаке. Сначала до нее долетели крики, потом она увидела в чердачное окно, как отца зарубили топором, и как обезноженная мать поднялась с коляски и, зовя мужа, заковыляла по ступенькам вниз, как они настигли ее, ударили обухом по голове и поволокли за волосы к забору, ты ведь помнишь, какие у мамы были косы, они даже к старости не потеряли своей красоты, они волокли ее за эти красивые седые косы к забору, а на земле оставался влажный темный след, и он все не иссякал и не иссякал.
Аничка виновато улыбнулась, добавила: а дальше я ничего не помню, совсем ничего. Умолкла. Попыталась надеть туфли, но они не налезали на распухшие ступни. Она отложила их, прижала к груди узелок, с трудом поднялась.
– Забери меня отсюда. Пожалуйста.
Он отобрал у нее узелок, развязал, заглянул внутрь. Изменился в лице.
– Не пущу, не уходи! – молила его следующим утром Арусяк. Сын стоял в углу, прижав к себе рыдающих младших сестер, и изо всех сил старался не расплакаться. Отец поймал его взгляд, попросил одними губами: забери ее. Цатур бережно подхватил под мышками мать, потянул к себе. Думал, будет сопротивляться, но она расцепила руки и обмякла на его груди.
– Береги девочек, – коротко бросил отец и вышел, не дожидаясь ответа. Цатур таким его и запомнил – в проеме двери, чуть пригнувшимся – хоть знал, что не достает макушкой до притолоки, но все равно наклонялся, выходя за порог. Каждый раз словно уменьшался, покидая дом.
