ницше падение кумиров о чем
Ницше падение кумиров о чем
“Сумерки идолов, или как философствуют молотом”
Фридрих Ницше
ПРЕДИСЛОВИЕ
Increscunt animi, viresciyy volnere virtus (1).
ИЗРЕЧЕНИЯ И СТРЕЛЫ
Праздность есть мать всей психологии. Как? Разве психология – порок?
И самый мужественный из нас лишь редко обладает мужеством на то, что он собственно знает…
Чтобы жить в одиночестве, надо быть животным или богом, говорит Аристотель (2). Не хватает третьего случая: надо быть и тем и другим – философом.
“Всякая истина однозначна” (3). – Не двузначно ли это ложь?
Я хочу раз навсегда не знать многого. – Мудрость полагает границы также и познанию.
В своем диком естестве отдыхаешь лучше всего от своей неестественности, от своей духовности…
Как? разве человек только промах Бога? Или Бог только промах человека?
Из военной школы жизни. – Что не убивает меня, то делает меня сильнее.
Помогай себе сам: тогда поможет тебе и каждый. Принцип любви к ближнему.
Не надо проявлять трусости по отношению к своим поступкам! Не надо вслед за тем бежать от них! – Угрызения совести неприличны.
Может ли осел быть трагичным? – Что гибнешь под тяжестью, которой не можешь ни нести, ни сбросить. Случай философа.
Если имеешь свое почему? жизни, то миришься почти со всяким как? – Человек стремится не к счастью; только англичанин делает это.
Мужчина создал женщину – но из чего? Из ребра ее бога – ее “идеала”…
Среди женщин. – “Истина? О, вы не знаете истины! Разве она не покушение на все наши pudeurs (4)?”
Кто не умеет влагать в вещи своей воли, тот по крайней мере все же влагает в них смысл: т.е. он полагает, что в них уже есть воля (Принцип “веры”).
Как? вы выбрали добродетель и возвышенные чувства, а вместе с тем коситесь на барыши людей бесцеремонных? – Но, выбрав добродетель, отказываются этим от “барышей”… (на входную дверь антисемиту).
Совершенная женщина занимается литературой так же, как совершает маленький грех: для опыта, мимоходом, оглядываясь, замечает ли это кто-нибудь, и чтобы это кто-нибудь заметил…
Становиться исключительно в такие положения, когда нельзя иметь кажущихся добродетелей, когда, напротив, как канатный плясун на своём канате, либо падаешь, либо стоишь — либо благополучно отделываешься.
“У злых людей нет песен”. — Отчего же у русских есть песни?
“Немецкий ум”: уже восемнадцать лет contradictio in adjecto.
Ища начал, делаешься раком. Историк смотрит вспять; в конце концов он и верит тоже вспять.
Довольство предохраняет даже от простуды. Разве когда-нибудь простудилась женщина, умевшая хорошо одеться? — Предполагаю случай, что она была едва одета.
Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть недостаток честности.
Женщину считают глубокой — почему? потому что у неё никогда не достанешь дна. Женщина даже и не мелка.
Если женщина имеет мужские добродетели, то от неё нужно бежать; если же она не имеет мужских добродетелей, то бежит сама.
“Как много приходилось некогда кусать совести! Какие хорошие зубы были у неё! — А нынче? чего не хватает?” — Вопрос зубного врача.
Люди скоро совершают одну неосмотрительность. В первой неосмотрительности всегда делают слишком много. Именно поэтому совершают обыкновенно еще вторую – и на этот раз делают слишком мало…
Червяк, на которого наступили, начинает извиваться. Это благоразумно. Он уменьшает этим вероятность, что на него наступят снова. На языке морали: смирение.
Есть ненависть ко лжи и притворству, вытекающая из чувствительности в вопросах чести; есть такая же ненависть, вытекающая из трусости, поскольку ложь запрещена божественной заповедью. Слишком труслив, чтобы лгать…
Как мало нужно для счастья! Звук волынки. — Без музыки жизнь была бы заблуждением. Немец представляет себе даже Бога распевающим песни.
On ne peut penser et ecrire qu’assis (Г.Флобер). – Вот я и поймал тебя, нигилист! Усидчивость есть как раз грех против духа святого. Только выхоженные мысли имеют ценность.
Бывают случаи, когда мы уподобляемся лошадям, мы, психологи, и впадаем в беспокойство: мы видим перед собой нашу собственную колеблющуюся тень. Психолог должен не обращать на себя внимания, чтобы вообще видеть.
Наносим ли мы, имморалисты, вред добродетели? – Так же мало, как анархисты царям. Только с тех пор, как их начали подстреливать, они вновь прочно сидят на своем троне. Мораль: нужно подстреливать мораль.
Ты бежишь впереди? – Делаешь ты это как пастух? Или как исключение? Третьим случаем был бы беглец… Первый вопрос совести.
Настоящий ли ты? Или только актер? Заместитель или само замещенное? – В конце концов ты, может быть, просто поддельный актер… Второй вопрос совести.
Разочарованный говорит. – Я искал великих людей, а находил всего лишь обезьян их идеала.
Из тех ли ты, кто смотрит как зритель? Или кто участвует? – или кто не обращает внимания, идет стороной. Третий вопрос совести.
Хочешь ты сопутствовать? Или предшествовать? Или идти сам по себе. Надо знать, чего хочешь и хочешь ли. Четвертый вопрос совести.
Это были ступени для меня, я поднялся выше их, для этого я должен был пройти по ним. Они же думали, что я хотел сесть на них для отдыха…
Что в том, что я остаюсь правым! Я слишком прав. – А кто нынче смеётся лучше всего, тот будет также смеяться и последним.
Формула моего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель…
ПРОБЛЕМА СОКРАТА
О жизни мудрейшие люди всех времен судили одинаково: она не стоит ничего… Всегда и всюду из уст их слышали одну и ту же речь – речь, полную сомнения, полную тоски, полную усталости от жизни, полную сопротивления жизни. Даже Сократ сказал, умирая: “Жить – это значит быть долго больным: я должен исцелителю Асклепию петуха”. Даже Сократу она надоела. – Что доказывает это? На что указывает это? – В прежнее время сказали бы (- о, это говорили, и довольно громко, и прежде всех наши пессимисты!): “Здесь во всяком случае что-нибудь должно быть истинным! Consensus sapientium доказывает истину”. – Будем ли мы и нынче так говорить? Смеем ли мы это? “Здесь во всяком случае что-нибудь должно быть больным”, ответим мы: эти мудрейшие всех времен, надо бы сперва посмотреть на них вблизи! Быть может, все они были уже нетвердыми на ногах? Старыми? Шатающимися? Decadents? Но появляется ли, быть может, мудрость на земле, как ворон, которого вдохновляет малейший запах падали.
На decadence указывает у Сократа не только признанная разнузданность и анархия в инстинктах; на это указывает также суперфетация логического и характеризующая его злоба рахитика. Не забудем и о тех галлюцинациях слуха, которые были истолкованы на религиозный лад, как “демония Сократа”. Все в нем преувеличено, buffo, карикатура, все вместе с тем отличается скрытностью, задней мыслью, подземностью. – Я пытаюсь постичь, из какой идиосинкразии проистекает сократическое уравнение: разум = добродетели = счастью – это причудливейшее из всех существующих уравнений, которому в особенности противоречат все инстинкты более древних эллинов.
Есть ли ирония Сократа проявление бунта? Ressentiment черни? Наслаждается ли он, как угнетенный, своей собственной кровожадностью в ударах ножа силлогизма? Мстит ли он знатным, которых очаровывает? В качестве диалектика имеешь в руках беспощадное орудие; с ним можно стать тираном; побеждая, компрометируешь. Диалектик предоставляет своему противнику доказывать, что он не идиот: он приводит в бешенство, он вместе с тем делает беспомощным. Диалектик депотенцирует интеллект своего противника. – Как? разве диалектика является только формой мести у Сократа?
Если потребно сделать из разума тирана, как это сделал Сократ, то не мала должна быть опасность, что нечто иное сделается тираном. В разумности тогда угадали спасительницу; ни Сократ, ни его “больные” не были вольны быть разумными – это было de rigueur, это было их последнее средство. Фанатизм, с которым все греческие помыслы набрасываются на разумность, выдает бедственное положение: находились в опасности, был только один выбор: или погибнуть, или – быть абсурдно-разумными… Морализм греческих философов, начиная с Платона, обусловлен патологически; равным образом и их оценка диалектики. Разум = добродетели = счастью – это значит просто: надо подражать Сократу и возжечь против темных вожделений неугасимый свет – свет разума. Надо быть благоразумным, ясным, светлым во что бы то ни стало: каждая уступка инстинктам, бессознательному ведет вниз…
Я дал понять, чем очаровывал Сократ: он казался врачом, спасителем. Нужно ли еще указывать на заблуждение, заключавшееся в его вере в “разумность во что бы то ни стало”? – Это самообман со стороны философов и моралистов, будто они уже там выходят из decadence, что объявляют ему войну. Выйти из него – выше их сил: то, что они выбирают как средство, как спасение, само опять-таки является выражением decadence – они изменяют его выражение, они не устраняют его самого. Сократ был недоразумение; вся исправительная мораль, также и христианская, была недоразумением… Самый яркий свет разумности во что бы то ни стало, жизнь светлая, холодная, осторожная, сознательная, без инстинкта, сопротивляющаяся инстинктам, была сама лишь болезнью, иной болезнью — а вовсе не возвращением к “добродетели”, к “здоровью”, к счастью. Быть вынужденным побеждать инстинкты — это формула для decadence: пока жизнь восходит, счастье равно инстинкту.
“РАЗУМ” В ФИЛОСОФИИ
Противопоставим же наконец этому, насколько иначе смотрим мы (- я говорю из учтивости мы…) на проблему заблуждения и кажимости. Некогда считали изменение, смену, становление вообще доказательством кажимости, признаком того, что тут должно быть нечто вводящее нас в заблуждение. Нынче, напротив, мы видим ровно настолько, насколько предрассудок разума принуждает нас применять единство, идентичность, постоянство, субстанцию, причину, вещность, бытие, некоторым образом впутывает нас в заблуждение, приневоливает к заблуждению; как ни уверены мы на основании строгой проверки счета в том, что тут заблуждение. Дело с этим обстоит так же, как с движением солнца: там заблуждение имеет постоянным адвокатом наш глаз, здесь – наш язык. Язык, по его возникновению, относится ко времени рудиментарнейшей формы психологии: мы впадаем в грубый фетишизм, если вводим в наше сознание основные предположения метафизики языка, по-немецки: разума. Оно видит всюду делателя и делание: оно верит в волю как причину вообще; оно верит в “Я”, в Я как бытие, в Я как субстанцию и проецирует веру в субстанцию-Я на все вещи – оно создает впервые этим понятие “вещь”… Бытие вымысливается, подсовывается всюду; из концепции “Я” вытекает впервые, как производное, понятие “бытия”… В начале стоит великое роковое заблуждение, что воля есть нечто действующее – что воля есть способность… Нынче мы знаем, что она – только слово… Гораздо позже среди в тысячу раз более просвещенного мира в сознание философов неожиданно проникла уверенность, субъективная достоверность в применении категорий разума: они пришли к заключению, что последние не могут вытекать из эмпирии – ведь вся эмпирия находится в противоречии с ними. Откуда же вытекают они? – И в Индии, как и в Греции, сделали одинаковый промах: «“мы должны были уже некогда жить в высшем мире (- вместо того, чтобы сказать – в гораздо более низшем: что было бы истиной!0, мы должны были быть божественными, ибо мы имеем разум”. В самом деле, ничто до сих пор не имело более наивной силы убеждения, нежели заблуждение о бытии, как оно сформулировано, например, элеатами: ведь за него говорит каждое слово, каждое изрекаемое нами предложение! – Также и противники элеатов подчинялись обольщению их понятием бытия: в числе других и Демокрит, когда он измыслил свой атом… “Разум” в языке – о, что это за старый обманщик! Я боюсь, что мы не освободимся от Бога, потому что еще верим в грамматику…
Мне будут благодарны, если я выражу кратко столь существенное, столь новое уразумение в четырех тезисах: этим я облегчаю понимание,этим я вызываю возражение.
Второе положение. Признаки, которыми наделили “истинное Бытие” вещей, суть признаки не-бытия, признаки, указывающие на ничто: “истинный мир” построили из противоречия действительному миру – вот в самом деле кажущийся мир, поскольку он является лишь морально-оптическим обманом.
Третье положение. Бредить об “ином” мире, чем этот, не имеет никакого смысла, предполагая, что мы не обуреваемы инстинктом оклеветания, унижения, опорочения жизни: в последнем случае мы мстим жизни фантасмагорией “иной”, “лучшей” жизни.
КАК “ИСТИННЫЙ МИР” НАКОНЕЦ СТАЛ БАСНЕЙ
История одного заблуждения
Старейшая форма идеи, относительно умная, простая, убедительная. Перифраза положения: “я, Платон, есмь истина”.
Истинный мир, недостижимый нынче, но обетованный для мудреца, для благочестивого, для добродетельного (“для грешника, который кается”).
Истинный мир, недостижимый, недоказуемый, немогущий быть обетованным, но уже, как мыслимый, утешение, долг, императив.
(Старое солнце, в сущности, но светящее сквозь туман и скепсис: идея, ставшая возвышенной, бледной, северной, кенигсбергской.)
Истинный мир – недостижимый? Во всяком случае недостигнутый. И как недостигнутый, также неведомый. Следовательно, также не утешающий, не спасающий, не обязывающий: к чему может обязывать нас нечто неведомое?…
(Серое утро. Первое позевывание разума. Петуший крик позитивизма.)
(Светлый день; завтрак; возвращение bon sens и веселости; краска стыда Платона; дьявольский шум всех свободных умов.)
Мы упразднили истинный мир – какой же мир остался? Быть может, кажущийся?… Но нет! Вместе с истинным миром мы упразднили также и кажущийся!
(Полдень; мгновение самой короткой тени; конец самого долгого заблуждения; кульминационный пункт человечества; INCIPIT ZARATHUSTRA.)
МОРАЛЬ КАК ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННОСТЬ
У всех страстей бывает пора, когда они являются только роковыми, когда они с тяжеловесностью глупости влекут свою жертву вниз, — и более поздняя, гораздо более поздняя пора, когда они соединяются брачными узами с духом, когда они “одухотворяются”. Некогда из-за глупости, заключающейся в страсти, объявляли войну самой страсти: давали клятву уничтожить её, — все старые чудовища морали сходятся в том, что “il faut tuer les passions”. Самая знаменитая формула на этот счёт находится в Новом Завете, в той Нагорной проповеди, где, кстати сказать, вещи рассматриваются отнюдь не с высоты. Там, например, говорится в применении к половому чувству: “если око твоё соблазняет тебя, вырви его” — к счастью, ни один христианин не поступает по этому предписанию. Уничтожать страсти и вожделения только для того, чтобы предотвратить их глупость и неприятные последствия этой глупости, кажется нам нынче в свою очередь только острой формой глупости. Мы уже не удивляемся зубным врачам, которые вырывают зубы, чтобы они больше не болели. С другой стороны, нельзя не признать с некоторой справедливостью, что на той почве, из которой выросло христианство, вовсе не может иметь места концепция понятия “одухотворение страсти”. Ведь, как известно, первая церковь боролась против “интеллигентных” на благо “нищих духом”; как же можно было ожидать от неё интеллигентной войны со страстью? — Церковь побеждает страсть вырезыванием во всех смыслах: её практика, её “лечение” есть кастрация. Она никогда не спрашивает: “как одухотворяют, делают прекрасным, обожествляют вожделение?” — она во все времена полагала силу дисциплины в искоренении (чувственности, гордости, властолюбия, алчности, мстительности). — Но подрывать корень страстей значит подрывать корень жизни: практика церкви враждебна жизни…
Одухотворение чувственности называется любовью: оно является великим торжеством над христианством. Другим торжеством является наше одухотворение вражды. Оно состоит в глубоком понимании ценности иметь врагов: словом, в том, что поступаешь и умозаключаешь обратно тому, как поступали и умозаключали некогда. Церковь хотела во все времена уничтожения своих врагов — мы же, мы, имморалисты и антихристиане, видим нашу выгоду в том, чтобы церковь продолжала существовать. Также и в области политики вражда стала теперь одухотвореннее — гораздо благоразумнее, гораздо рассудительнее, гораздо снисходительнее. Почти каждая партия видит интерес своего самосохранения в том, чтобы противная партия не потеряла силы; то же самое можно сказать и о большой политике. В особенности новое создание, например новая империя, нуждается более во врагах, нежели в друзьях: только в контрасте чувствует она себя необходимой, только в контрасте становится она необходимой. Не иначе относимся мы и к “внутреннему врагу”: и тут мы одухотворили вражду, и тут мы постигли её ценность. Являешься плодовитым лишь в силу того, что богат контрастами; остаёшься молодым лишь при условии, что душа не ложится врастяжку, не жаждет мира. Ничто не стало нам более чуждым, чем эта давняя желательность, желательность “мира души”, христианская желательность; ничто не возбуждает в нас менее зависти, чем моральная корова и жирное счастье чистой совести. Отказываешься от великой жизни, если отказываешься от войны. Во многих случаях, конечно, “мир души” является просто недоразумением — кое-чем иным,что не умеет только назвать себя честнее. Без лишних слов и предрассудков приведу несколько случаев. “Мир души” может быть, например, мягким излучением богатой животности в область морального (или религиозного). Или началом усталости, первой тенью, которую бросает вечер, всякого рода вечер. Или признаком того, что воздух становится влажным, что приближаются южные ветры. Или бессознательной благодарностью за удачное пищеварение (порою называемой “человеколюбием”). Или успокоением выздоравливающего, для которого все вещи приобретают новый вкус и который ждёт. Или состоянием, следующим за сильным удовлетворением нашей господствующей страсти, приятным чувством редкой сытости. Или старческой слабостью нашей воли, наших вожделений, наших пороков. Или ленью, которую тщеславие убедило вырядиться в моральном стиле. Или наступлением уверенности, даже страшной уверенности, после долгого напряжения и мучения вследствие неуверенности. Или выражением зрелости и мастерства в делании, созидании, воспроизведении, хотении, спокойным дыханием, достигнутой “свободой воли”. Сумерки идолов: кто знает? быть может, это тоже лишь известный вид “мира души”.
Я формулирую один принцип. Всякий натурализм в морали, т. е. всякая здоровая мораль, подчиняется инстинкту жизни, — какая-нибудь заповедь жизни исполняется определённым каноном о “должен” и “не должен”, какое-нибудь затруднение или враждебность на пути жизни устраняется этим. Противоестественная мораль, т. е. почти всякая мораль, которой до сих пор учили, которую чтили и проповедовали, направлена, наоборот, как раз против инстинктов жизни — она является то тайным, то явным и дерзким осуждением этих инстинктов. Говоря, что “Бог читает в сердце”, она говорит Нет низшим и высшим вожделениям жизни и считает Бога врагом жизни. Святой, угодный Богу, есть идеальный кастрат. Жизнь кончается там, где начинается “Царствие Божие”.
Если предположить, что понята преступность такого восстания против жизни, которое стало почти священным в христианской морали, то вместе с этим, к счастью, понято также нечто другое: бесполезность, иллюзорность, абсурдность, лживость такого восстания. Осуждение жизни со стороны живущего остаётся в конце концов лишь симптомом известного вида жизни: вопрос о справедливости или несправедливости тут совершенно не ставится. Надо было бы занимать позицию вне жизни и, с другой стороны, знать её так же хорошо, как один, как многие, как все, которые её прожили, чтобы вообще сметь касаться проблем ценности жизни — достаточные основания для того, чтобы понять, что эта проблема для нас недоступна. Говоря о ценностях, мы говорим под влиянием инспирации, под влиянием оптики жизни: сама жизнь принуждает нас устанавливать ценности, сама жизнь ценит через нас, когда мы определяем ценности. Отсюда следует, что и та противоестественная мораль, которая понимает Бога как противопонятие и осуждение жизни, есть лишь оценка, производимая жизнью — какой жизнью? каким видом жизни? — Но я уже дал ответ на это: нисходящей, расслабленной, усталой, осуждённой жизнью. Мораль, как её понимали до сих пор — как напоследок её формулировал ещё и Шопенгауэр в качестве “отрицания воли к жизни”, — есть сам инстинкт decadence, делающий из себя императив; она говорит: “погибни!” — она есть приговор осуждённых.
Вникнем же наконец в то, какая наивность вообще говорить: “человек должен бы быть таким-то и таким-то!” Действительность показывает нам восхитительное богатство типов, роскошь расточительной игры и смены форм; а какой-нибудь несчастный подёнщик-моралист говорит на это: “Нет! человек должен бы быть иным”. Он даже знает, каким он должен бы быть, этот лизоблюд и пустосвят, он малюет себя на стене и говорит при этом “ессе homo”. Но даже когда моралист обращается к отдельному человеку и говорит ему: “Ты должен бы быть таким-то и таким-то!” — он не перестаёт делать себя посмешищем. Индивид есть частица фатума во всех отношениях, лишний закон, лишняя необходимость для всего, что близится и что будет. Говорить ему: “изменись” — значит требовать, чтобы всё изменилось, даже вспять. И действительно, были последовательные моралисты, они хотели видеть человека иным, именно добродетельным, они хотели видеть в нём своё подобие, именно пустосвята: для этого они отрицали мир! Не малое безумие! Вовсе не скромный вид нескромности. Мораль, поскольку она осуждает, сама по себе, а не из видов, соображений, целей жизни, есть специфическое заблуждение, к которому не должно питать никакого сострадания, идиосинкразия дегенератов, причинившая невыразимое количество вреда. Мы, иные люди, мы, имморалисты, наоборот, раскрыли наше сердце всякому пониманию, постижению, одобрению. Мы отрицаем не легко, мы ищем нашей чести в том, чтобы быть утверждающими. Всё больше раскрываются наши глаза на ту экономию, которая нуждается и умеет пользоваться даже всем тем, что отвергает святое сумасбродство жреца, больного разума в жреце, на ту экономию в законе жизни, которая извлекает свою выгоду даже из отвратительной специи пустосвята, жреца, добродетельного, — какую выгоду? — Но сами мы, мы, имморалисты, являемся ответом на это.
LiveInternetLiveInternet
—Рубрики
—Поиск по дневнику
—Подписка по e-mail
—Интересы
—Постоянные читатели
—Сообщества
—Статистика
СУМЕРКИ ИДОЛОВ. ЗАМЕТКИ О КЛИНИЧЕСКОМ СЛУЧАЕ ФРИДРИХА НИЦШЕ
«Для мук раскаянья мне дайте преступленья,
Иль я умру от грозной пустоты.
В груди моей темно, как в капище сомненья,
Где язва – мысль и жадный червь – мечты.
Не осуждай меня, мои порывы злости:
Я раб страстей и грозный бич ума.
Душа моя сгнила, и вместо тела – кости.
Не осуждай! Свобода есть тюрьма.
Для мук раскаянья мне дайте преступленья
Иль я умру при свете темных туч.
В моей крови кипит безумство озлобленья,
Дыханьем жжет коварный демон-луч».
«Из дневника», Фридрих Ницше
Фридрих Ницше
Фридрих Ницше – фигура, оказавшая колоссальное влияние на становление фундамента мировой культуры и философии XX ст. Философ-бунтарь, первым проявивший смелость в переоценке моральных ценностей своего века и радикально провозглашавший свои пугающие буржуазное общество истины в афористичной манере: «Бог умер», «женщина – вторая ошибка Бога», «одиночество – бегство от больных» и др., прожил короткую и не очень счастливую жизнь. Ницше умер в 55 лет, последние 10 из которых провел в пучине безумия – психозе, перешедшем в деменцию. Официально установленным диагнозом Фридриха Ницше был «прогрессивный паралич», то есть нейросифилис, однако клиническая картина течения болезни во многом не соответствовала типичной, поэтому вопрос постановки диагноза до сих пор открыт.
Идеи Ницше жестко критиковались современниками, признание, пришедшее в конце жизни, в искаженной трактовке взяли на вооружение национал-социалисты, и Гитлер провозгласил его идеологом Третьего Рейха с подачи сестры философа – Элизабет Ферстер-Ницше, которая была ярой антисемиткой, хотя учение мыслителя не имело ничего общего с фашизмом. Весьма поверхностна трактовка Ницше как имморалиста и вырожденца, на самом деле его учение охватывает широкий круг вопросов, призывая не отказываться от морали вообще, но прийти к морали индивидуальной, которую необходимо воспитать в себе «свободным умам», отвергнув мнимую мораль, навязанную обществом и религией. Философ выступает за самосовершенствование и самореализацию человека, к которой способны лишь немногие, отсюда – его идеи о «сверхчеловеке», который стремится своими волеизъявлениями к истине и власти. Философские труды Ницше и по сей день вызывают много споров, они не поддаются однозначной трактовке, так как изложены в неакадемичной манере, по своей форме имеют мало общего с работами классических немецких философов Канта, Гегеля, пестрят метафорами, афоризмами, поэтическими вставками. Даже в ранних работах Ницше, не омраченных надвигающимся безумием, присутствует некоторая фрагментарность, невразумительность изложения, что требует особенно вдумчивого чтения. Художественности и необычности языка мыслителя во многом способствовало классическое филологическое образование Ницше, но в последних работах ярко виден и отпечаток, который наложила болезнь на авторский стиль.
Фридрих Вильгельм Ницше родился в 1844 г. в семье лютеранского пастора, кроме Фридриха, родители воспитывали еще двоих детей. Ранние годы будущего философа прошли в атмосфере глубокой религиозности, при этом каких-то ярких особенностей, отличающих его от других детей, маленький Ницше не обнаруживал. Фридрих рос крепким ребенком, на четвертом году жизни умел читать и писать, в десять лет написал свои первые стихотворения, с детских лет играл на рояле и сочинял музыкальные произведения.
Изучая семейную наследственность, можно обнаружить ряд фактов, которые могут свидетельствовать о наличии неблагоприятного органического фона всей семьи Ницше. Так, мигренью, которой Фридрих страдал с юношеских лет, болели отец и сестра философа, у всех троих была выраженная миопия, также у самого Фридриха в детстве была обнаружена анизокория. Анамнез был отягощен возможными психическими заболеваниями и по линии матери. Вероятно, две тетки философа страдали психическими заболеваниями, одна из них закончила жизнь самоубийством, а дядя умер в психиатрической больнице от неустановленного заболевания (известно лишь, что психические проблемы у него начались после 60 лет).
В 1848 г. в 35-летнем возрасте умирает отец Фридриха Ницше. Причиной смерти стало органическое поражение головного мозга – либо опухоль, либо череда инсультов. За неделю до смерти он предъявлял неспецифические жалобы на состояние здоровья, включая головные боли, далее последовали внезапные потери равновесия, после которых развились неврологическая симптоматика и слепота. В скором времени умирает двухлетний брат Ницше, вероятно, после серии эпилептических приступов.
Довольно часто в литературе можно встретить психоаналитические изыскания относительно жизни и творчества Ницше, однако объективность их остается под вопросом. К примеру, упорство, с которым борется философ с христианской моралью, наталкивает на мысль о бессознательном соперничестве с идеалами отца-священника. Кроме того, существует мнение о том, что «женское» воспитание (Ницше воспитывался матерью, сестрой, бабушкой и двумя тетками) породило кризис самоидентификации и комплекс мужской неполноценности у философа. Соматизацией невротических переживаний психоаналитики объясняют мучившие писателя с 1862 г. симптомы мигрени, тошноты, временной потери зрения. Мигренозные боли сопровождались фортификационной аурой и могли длиться несколько дней. Нельзя не отметить одну патологическую черту Ницше, проявлявшуюся в комплексе садомазохистских переживаний – если в своих трудах он мог довольно гневно и уничижительно высказываться в адрес «маленьких людей», «отбросов общества», то в жизни он был склонен к необоснованному альтруизму, ища, казалось бы, страданий во всем. Так, его сестра рассказывала следующий случай – во время рассказа о Муцие Сцеволе маленький Фридрих, подражая поступку римского героя, поджег у себя на руке коробку спичек и сильно обжегся. А во время Франко-прусской войны в 1970-1971 гг. Ницше добровольно ушел на фронт в качестве санитара и так самоотверженно ухаживал за больными дифтерией и дизентерией, что в конце концов заразился сам.
Будучи блестящим студентом, Ницше в возрасте 25 лет получил должность профессора классической филологии Базельского университета. Проработав в нем около 10 лет, в 1879 г. Ницше был вынужден уволиться по состоянию здоровья (мигрень, снижение зрения, неспецифические симптомы со стороны желудочно-кишечного тракта лишали его возможности плодотворно работать в качестве преподавателя). В 1879-1889 гг. он вел образ жизни независимого философа и писателя, переезжал из города в город, проводя лето в Швейцарии, а зиму в Италии. Доходы Ницше были минимальными – пенсия по инвалидности от Базельского университета, скудные гонорары от произведений и нерегулярная финансовая помощь друзей.
Ницше был глубоко одиноким человеком – у него не было ни семьи, ни дома, но путь затворничества он избрал сам. Отношения со значимыми людьми он строил по типу «идеализации – обесценивания». Восхваляя своих кумиров, спустя некоторое время он непременно в них разочаровывался и низвергал с воображаемого пьедестала – так он поступал со своим идейным учителем Шопенгауэром, другом Вагнером и любимой женщиной Лу Саломе.
Довольно сложные отношения связывали Ницше со всеми женщинами в его жизни. Согласно биографическим данным, к большинству из них Ницше испытывал лишь платонические чувства – так было с женой композитора Вагнера, Козимой Вагнер, и с иконой века Лу Андреас Саломе. По предположениям некоторых исследователей, Ницше не имел половых отношений с женщинами, однако это противоречит диагнозу нейросифилиса, так что большинство находит вероятным, что в молодости философ мог посещать публичные дома. С юной аристократкой Лу Саломе, уроженкой России немецкого происхождения, Ницше познакомился в 1882 г., и с первых дней знакомства между ними возникла крепкая дружба. Вместе с Полем Ре, еще одним приятелем, они собирались основать философскую коммуну под названьем «Святая Троица» и жить вместе. Лу была роковой женщиной, воплощением ума и свободомыслия, в нее влюблялись все мужчины, в том числе и Ре с Ницше, предложения руки и сердца которых она незамедлительно отвергла. После этого Ницше окончательно разочаровался в женщинах, чему в значительной степени поспособствовала властная сестра философа Элизабет, изначально настраивавшая брата против Лу. Саломе продолжала вращаться в интеллектуальных кругах Европы, стала талантливым психоаналитиком, дружила с Фрейдом, покровительствовала Рильке.
Выраженные симптомы психотического расстройства появились у Ницше в 1889 г. Но уже промежуток 1882-1885 гг. можно считать началом продромального периода, когда возросла раздражительность, появилась переоценка собственной личности. Первое произведение, на создание которого накладывается отпечаток болезни Ницше, – «Так говорил Заратустра» – своеобразная символическая поэма-квинтэссенция всей философии Ницше. Слова в ней часто нагромождены, формы слишком пышны, орнамент заслоняет собой мысль, а темп предложений становится быстрее, возбужденнее. Особенно эти проявления заметны в четвертой части «Заратустры», написанной в состоянии гипоманиакального возбуждения – учащаются бессмысленные восклицания, яснее выступают идеи величия, Ницше часто пишет о смехе, танцах, летании, представления о которых часто возникают при эйфории: «Я мог бы поверить в существование только такого Бога, который умел бы танцевать. Поистине Заратустра – не порывистый круговой ветер, и если он и танцор, то не танцует тарантеллу. И хотелось бы мне дожить до того времени, когда я буду так танцевать, как я еще никогда не танцевал: пронесусь, танцуя, над всеми небесами. Только танцуя, я в своей речи умею возвыситься до того, что есть наивысшее для человека. Небо надо мною, ты, непорочное, высокое! В этом и заключается твоя непорочность. что ты служишь мне танцевальной залой для божественных случайностей. Человеческая речь – прекрасное шутовство: пользуясь ею, человек все обращает в пляску. » и т. д. Часто Ницше теряет нить своих соображений, забывает, к чему клонится его речь, и заканчивает очередное предложение какой-нибудь остротой, не имеющей никакого отношения к делу. Ощущения его обостряются, появляются гиперестезии: «Ах, лед окружает меня, он жжет мне руку. Меня томил жар солнца моей любви, Заратустра жарился в собственном соку. Я кинулся в самую холодную воду, погружая в нее и голову, и сердце. И вот я сижу. и жажду круглого девичьего рта, но еще более девичьих, как лед холодных, как снег белых, острых, кусающих зубов. Я – свет. Но в этом и заключается мое одиночество, что я опоясан светом. Я живу в моем собственном свете и сам поглощаю пламя, которое из меня вырывается. Их мудрость часто издает запах, как будто она – порождение болота. Ах, зачем я так долго жил в их шуме и зловонном дыхании. О, блаженный покой, меня теперь окружающий, о, чистые запахи. Блаженными ноздрями я вдыхаю опять свободу гор. Наконец-то мой нос освобожден от запаха всякого человеческого существа. Смрадный воздух, смрадный воздух. Я должен вдыхать запах внутренностей неудавшейся души. » и т. д. Ницше частично осознает происходящие в нем болезненные процессы и постоянно намекает на головокружительное ускорение собственных мыслей: «Мы мыслим слишком быстро. словно у нас в голове беспрерывно вертящаяся машина. Нетерпеливые умы наслаждаются помешательством, потому что помешательству свойствен веселый темп. Речь мне кажется слишком медленной. Я вскакиваю в твою колесницу, буря. Теперь иногда случается, что мягкий, умеренный, сдержанный человек вдруг становится бешеным, бьет тарелки, опрокидывает столы, орет, буйствует, оскорбляет весь мир и потом уходит, пристыженный, негодуя на себя. (Конечно, это иногда случается, и не только теперь, но случалось всегда, однако только с буйными помешанными. ). Где же безумие, которое вам надо привить? Видите ли, я вам указываю сверхчеловека, а сверхчеловек. и есть это безумие. Моя рука – рука шута. Горе всем столам и стенам, горе всему, где есть место для арабесок и маранья шута!».
В 1887 г. проявляются первые неврологические симптомы – расстройства речи и походки. Почерк Ницше стал грубее, крупнее и менее разборчив, хотя и не содержит описок и грамматических ошибок, появление которых характерно на ранних стадиях деменции. Несмотря на это, 1887-1888 гг. чрезвычайно плодотворны – за 8 месяцев Ницше создал 6 произведений, извлекая пользу из своего болезненно-возбужденного состояния. В «Сумерках идолов», которые выходят в конце 1888 г., идеи величия высказываются чаще, а в автобиографии, законченной как раз перед обострением состояния, он и вовсе приписывает себе знатное происхождение.
В начале января 1889 г. наступает переломный момент в болезни Ницше. Выходя из своей квартиры в Турине, он увидел извозчика, избивавшего лошадь, Фридрих с криками набросился на него и тут же потерял сознание. Вследствие вероятного нарушения мозгового кровообращения, Ницше два дня пребывал в состоянии оцепенения, не мог стоять и говорить. После этого проявились симптомы психоза – он громко пел, постоянно играл на фортепиано, потерял представление о ценности денег, исписал несколько листов странными фантазиями, ему началось казаться, что друзья и близкие стали его врагами. Также он отправил письма невразумительного содержания с подписью «Дионис» или «Распятый» своим приятелям, некоторые из них были адресованы Шопенгауэру и Бисмарку. Друзья поняли, что с Ницше происходит что-то неладное и большими усилиями перевезли философа из Турина в Базель. Он не хотел ехать, но приставленный к нему человек заявил, что в честь него готовится большое торжество, и только тогда Ницше позволил увезти себя. На вокзале он бросался всех обнимать. В Базельской больнице констатировали: правый зрачок шире левого, оба вяло реагируют на свет, правая носогубная складка сглажена, коленные рефлексы очень живые. Следующие дни Ницше провел в маниакальном возбуждении – с криками, пением, болтливостью, стойкой бессонницей. Считал себя то герцогом Кумберлендским, то императором, мочился в собственные ботинки и ел свои испражнения.
Состояние, в котором он поступил в клинику в Иене, описано в отчете врача за 19 января (1889): «Больной проследовал за нами в свою палату со множеством учтивых поклонов. Он вышагивал по комнате величавой поступью, глядя в потолок, и благодарил нас за «грандиозный прием». Он не осознает, где находится. Иногда он полагает, что в Наумбурге, иногда – в Турине. Он постоянно жестикулирует и изъясняется восторженным тоном и напыщенными выражениями. Во время разговора он все время гримасничает. Также и по ночам почти беспрерывно продолжается его бессвязная болтовня».
Из записей в истории болезни:
20 февраля. Забыл начало своей последней книги.
23 февраля. «В последний раз я был Фридрихом-Вильгельмом IV».
27 марта. «Это моя жена Козима Вагнер привела меня сюда».
27 апреля. Частые приступы гнева.
18 мая. Довольно часто испускает нечленораздельные звуки.
14 июня. Принимает привратника за Бисмарка.
4 июля. Разбивает стакан, чтобы забаррикадировать вход в комнату осколками стекла.
9 июля. Прыгает по-козлиному, гримасничает и выпячивает левое плечо.
4 сентября. Очень ясно воспринимает происходящее вокруг. Время от времени ясное осознание своей болезни.
7 сентября. Почти всегда спит на полу у постели.
Галлюцинаторно-параноидный синдром продолжался около года, все это время Ницше находился в психиатрических лечебницах Базеля и Иены. С 1890 г. философ жил на попечении собственной матери, а после ее смерти – сестры. По свидетельствам очевидцев, Ницше со временем стал апатичным, практически все время сидел в кресле, смотря в одну точку, перенес несколько инсультов. Прогрессировали расстройства памяти, периодически случались с ним и периоды просветления, когда он узнавал родных и мог с ними общаться, которые сменялись периодами психомоторного возбуждения, доходящего до рычания и крика. Последние годы жизни Ницше были медленным угасанием. В конце августа 1900 г. он простудился, заболел воспалением легких и умер 25 августа этого же года.
Диагноз, поставленный Ницше базельскими и иенскими врачами, звучал так: «атипичный прогрессивный паралич». Однако уже приставка «атипичный» позволяет усомниться в данном выводе, ведь реакцию Вассермана ввели только в 1906 г., уже после смерти философа. Во-первых, домысел о том, что Ницше заразился сифилисом в студенческие годы, посещая публичные дома, не находит однозначного подтверждения – нет ни свидетелей, ни информации о том, что философ когда-либо лечился от сифилиса на более ранних стадиях. Во-вторых, беспрецедентна продолжительность течения болезни – 8 лет продромального периода и 11 лет слабоумия, притом что обычно прогрессивный паралич наступает после 5-15 лет болезни и протекает в среднем 3-4 года, слабоумие же, сопровождающееся многочисленной неврологической симптоматикой, наступает довольно быстро, чего мы не видим в случае с Ницше. Действительно, после продолжительного периода маниакального возбуждения переход к слабоумию у Ницше возник незамедлительно, но не стоит забывать о длительном продромальном периоде, в котором он сохранял ясность ума и писал цельные произведения.
Существуют альтернативные версии болезни Ницше – в одной из них предполагается, что с 1881 г. философ страдал легкой формой биполярного расстройства, а прогрессивный паралич начал развиваться с 1888 г., за два года до поступления Ницше в психиатрическую больницу. По другой версии, у Ницше была медленно растущая опухоль головного мозга (менингиома). Скандинавские исследователи считают, что Ницше был болен лобно-височной деменцией (болезнью Пика), которая обычно проявляется постепенным началом, длительностью течения от 3 до 20 лет, эйфоричным настроением, бредовыми расстройствами, нарушениями влечений (пищевого, сексуального), рядом симптомов поражения лобных долей. Среди последних – присущая Ницше нарастающая пассивность со сменой периодов психомоторного притупления и расторможенности.
У философов-последователей Ницше свой взгляд на причины психической болезни мыслителя, корни которого следует искать в понятиях «творческая болезнь» и «коллективное бессознательное». Философ Мишель Фуко высказал предположение, что безумие Ницше – это не просто психическая болезнь, а зашифрованное послание, которое мы пока не в силах разгадать. Он считал, что Ницше переживал «опыт безумия», который содержательно приближался к абсолютному знанию трансцендентных переживаний. А Жорж Батай как-то заметил, что Ницше сошел с ума гениально и вместо нас, тем самым, подразумевая, что кризис, который переживало общество в осевое время, на стыке веков, был слишком глубоким, чтобы его можно было осознать и прожить без потерь для индивидуального разума отдельной личности.
И вправду, знакомясь с наследием Ницше, трудно избавиться от ощущения некой связи между его философией и его болезнью. В соответствии с намерением, высказанным мыслителем в работе «Воля к власти», он строил свое творчество «с расчетом на конечную катастрофу». В конце концов, творчество одолело верх над жизнью, приведши к реальной жизненной катастрофе самого автора и исполнив пророчество Ницше из его книги «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего»: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».
Немецкие города Реккен, Наумбург, Веймар. В Реккене Ницше родился и провел первые годы жизни, а в Наумбурге, куда переехала семья Фридриха после смерти кормильца, прошло его детство и юность, в Веймаре философ умер. В каждом из городов находятся мемориальные музеи Ницше, сохранились дома, в которых он жил. Также в Веймаре расположен Архив Ницше – основное хранилище творческого наследия философа.