Одесский говор или фразы, которые заставят вас улыбнуться.
Вы уходите, слава Богу, или остаётесь, не дай Бог?
Я имею Вам кое-что сказать…
Ой, не надо меня уговаривать, я и так соглашусь!
Стал заносчивый, как гаишник с престижного перекрёстка.
Я вас уважаю, хотя уже забыл за что!
Ну ты посмотри на этого патриота за мой счёт!
Шо, так плохо живёте — тока в одной руке сумка?
На тебе, такое выкинуть! Взял и умер посреди полного здоровья!
Вы шо, с мозгами поссорились.
– Семочка, почему вы не спрашиваете, как я поживаю?
– Розочка, как вы поживаете?
– Ой, даже не спрашивайте!
Ну, так вы будете покупать, или мне забыть вас навсегда?
Щаз я сделаю вам скандал и вам будет весело.
Уважаемые жильцы! Имейте совесть, выкидывайте мусор в соседний двор!
Фима, не расчесывай мне нервы…
Товарищ! Вы мне мешаете впечатляться!
В одесском трамвае: — Мадам, ваша нога у меня поперёк горла стала…
Шо ты хочешь от моей жизни? Уже сиди и не спрашивай вопросы…
Зять — это инородное тело в доме…
У тебя есть деньги, чтобы так себя вести?
Яша, ты только посмотри, какая у нее тазобедренная композиция!
Сеня, не бежи так шустро, а то, не дай Бог, догонишь свой инфаркт.
Мужчина, что вы тулитесь вперед меня? Вас здесь не стояло.
Маленький Боренька никогда не кричал в магазине детских игрушек:
– Купи-купи-купи!
Он начинал с какой-нибудь отвлеченной темы. Например:
– Папа, а твое детство тоже было тяжелым и безрадостным?
Не морочьте мне то место, где спина заканчивает свое благородное название!
Ta не надо мне делать нервы, их есть кому портить.
Не хочу Вас расстраивать, но у меня все хорошо.
Вы шо, спешите скорее, чем я?!
– Сема, вы со своей Розочкой счастливы?
– А куда деваться?
Улыбайтесь… завтра будет еще хуже…
Я себе знаю, а вы себе думайте, что хотите.
— Ну, почему какие-то несчастные штаны вы мне шили месяц?! Бог мир за семь дней создал, а тут — брюки — месяц.
— Ха, молодой человек… Вы посмотрите-таки на этот мир — и вы посмотрите на эти брюки.
— Соломон, сколько будет семью восемь?
— А мы продаем или покупаем?
Вы вот это здесь рассказываете на полном серьезе? Ничем не рискуя? Нет, Вы мне просто начинаете нравиться!
Не делай мине беременную голову!
Мне-таки стыдно ходить с вами по одной Одессе!
Я готов послушать за вашу просьбу.
Шоб я Вас так забыл, как я Вас помню!
В трамвае:
— Вы на следующей виходите?
— Выхожу.
— А впереди вас люди виходят?
— Выходят!
— А ви их спгашивали?
— Спрашивал!!
— Ну и шо они вам сказали?
— Сара, не смей мне возражать!
— Абрамчик, я и не возражаю. Я молчу.
— Тогда убери мнение со своего лица!
— Роза Моисеевна, сколько Вам лет?
— Та каждый год по-разному!
– Сарочка, ты не жалеешь, что за Зяму замуж вышла?
– Что ж я, не человек? Ну жалко его, конечно.
Одесса. Дерибасовская. По ней мечется взмыленный интеллигент. Подскакивает к одесситу:
— Вы не знаете, где находится почта?
— Знаю. А зачем она вам?
— Хочу послать деньги родителям в Москву.
— Пошлите со мной.
— Нет! Я вас не знаю!
— Не бойтесь, пошлите со мной!
— Нет! Ни в коем случае! Вы меня обманете!
— Ну ладно, если ты из Москвы, скажу тебе по-русски: Идёмте со мной! Я покажу, где почта!
Две одесситки:
— Роза, как тебе нравится моё новое платье?
— Извини, Сара, я спешу, мне сейчас не до скандалов!
— Или вы думаете, шо вы не опоздали? Так я вам скажу, шо таки да.
— Боря! Не бей так сильно Изю! Вспотеешь!
— Мойше, когда тебя нету дома, соседи про тебя такое говорят.
— Ой, когда меня нету дома, так пусть они меня даже бьют!
— Вы не скажете, почем стоит это мясо?
— Почему не скажу?! Мы с вами разве поссорились?
— Мадам Трахтенберг, ваша Софочка выходит замуж?
— Да, понемножку.
– Беня, я слышал, вы женитесь!
– Таки-да!
– И как вам ваша будущая жена?
– Ой, сколько людей, столько и мнений. Маме нравится, мне нет!
Одесса. Коммунальная квартира. ч 4
Все уселись поудобнее, раскурили еще по одной папироске, и дядя Зяма начал свой рассказ.
Было это еще в самом начале Мишки Япончика на Одессе, ну, про него отдельная история, хотя, и не такая уж он легендарная личность этот Миша, как его сподручный Гришка Заноза, который все дела и оптяпывал, а Миша был так, красивая ширма в бакалейной лавке. Так вот, при царе и НЭПе играл я в Гранд Бристоле в оркестре, а при Красных играл только в преферанс. Но преферанс по утрам не выпьешь, и вечером не поешь, вот в это голодное время я ходил с похоронным оркестром и играл где что перепадет. А перепадало, конечно много, но люди не хотели красиво умирать! И тем более платить. Боже! Как же люди умели делать себе поминки при старом режиме! Это ж была такая музыка! Шопен на всю Одессу! Умирай хоть кажен день! Мы придём и отыграем со всей своей душой и скорбью! И ни кто из провожающих не жаловался.
— И чего же Жоржику не жилось в такую жару? – удивлялись первые этажи.
— Вот именно! В такую жару! – поддакивали верхние этажи.
— Да это не Жоржиковская тю-тю, это Мотина!
— Да я Мотину жену вчера видела в аптеке!
— Вот! Видите! В аптеке! Совсем, значит Мотя плохой!
— Да ладно вам за Мотю! У Моти всегда был живот. Жоржик, Жоржик таки от чего помер?
— А жена – то поди убивается? –спросило окно на углу.
Вот так красиво провожали в Одессе. Рождались – не знали, а помирали – вся Персыпь с Молдованкой аж до Дюка были в курсе. Вот преставился Хома Белоконь –шибко богатый цыган. И вы думаете себе, что мы прямо прибежали петь на егошных поминках? Ну, в общем да, так оно и было, конечно. И сынок его, посулил нам такие деньжищи, что потом, хоть вся Одесса держись да не помирай – мы сами будем мертвые от вина и женщин неделю- другую. Вот от такой проникновенности и глубокой души нашей сынок евойный рыдал в слёзы, а не от того, что папаня помер. В каждый бемоль мы такую силу духа вкладывали, что аж сами удивлялись своим способностям, ну, конечно, за такие-то деньги… А вот к примеру, сгорел от спирту Додик, который тачал шкеры почти всей Одессе. И отошел Додик в мир иной почти без порток – всё пропивал. Как узнал генерал-губернатор что Додик дух испустил, окручинился сильно, потому как таких хромовых сапог никто больше не мог стачать, и в мозолях ему придется ходить. Да и пол-Одессы в его обувки ходило. И распорядился генерал- губернатор, чтобы одели Додика в лучший спинджак и положили его в лучший красный гроб, и кидали перед ём белые розы. И вызвал лучший оркестр, ну, нас то есть, и всё за счет Управы, понятно. И жинка евошная получила пенсию пожизненную. Как же мы играли! Это ж был чистый марципан с кардамоном! От души да с протяжкой! Да… сейчас так только героев-Челюскинцев да людей из ЦК так хоронят… Эх! Вы меня, конечно, извините, но до Революции мы были немного моложе… Так вот, теперь я вам расскажу за Рубинчика, который тогда был просто студентом академии изящных искусств Рубеном Михельсоном. Мы как раз с ним и познакомились на похоронах: он хоронил своего прадедушку, а я играл на тромбоне, все были при делах. Но во всех следующих бедах будет виновата его соседка Лизонька, будущая сестра-медичка. Как оказалось они познакомились таки опять тут, на похоронах. Рубен наелся винища как последний биндюжник, и мы с Лизонькой тащили этот бесчувственный организм, на второй этаж. Кинув горюющего родственника, дышащего сивухой и скорбью на диван, мы обнаружили в его комнате кучу картин в рамках и без. Оказывается этот типус неплохо рисовал! Но, мне надо было уходить, уже был вечер и у меня был оркестр в Гранд Бристоле, а вот Лизонька осталось. Да девушка была свободных нравов и собственно с тонкой шеей. Сказав, что будет ухаживать за ним, потому что она – сестра милосердия, хоть и будущая, и выходить больного – её обязанность. Но мне было некогда её слушать глицериновый голосок –понятно, хотела остаться с этим жалким красавцем – тогда ещё красавцем – наедине, ну что, мечта любой девицы – поцелуем разбудить принца, или в сказках наоборот? В общем мне было некогда, к нам приезжал кто-то из молодых дарований: то ли Вертинский, то ли Вайсбейн. Она осталась, а я ушел со своим тромбоном. А вот дальше и началось стремительное падение моего слабознакомого Рубена в любовь и уголовщину. Ну и понятное дело! Вот Рубен уже и ходит в чистом, и воротнички свежие, и побрит, и пахнет не кислой капустой, а французской водой, и в лужи не наступает. И до того ему эта Лизонька кружит его курчавую башку, что он не просто с ней под ручку ходит, а и целует ее даже! И вот припёрся он на ейный курсы после лекций, дабы проводить её до дома. Ходят они по лекторию, а там всяческие бинты да повязки, ланцеты да щипцы, ножички да пилочки. Это что, а это что, а это, спрашивает Рубик вполголоса и тихо представляет, как его пилят, режут и вскрывают. Жуть – делает он вывод, и уже выходя:
— Да это же мелкоскоп! Можно разглядеть очень мелкие вещи, и даже! Клетку!
— А можно я посмотрю еще что-нибудь…,- по его щекам текли слезы.
Вы, наверное, подумали, что Рубен увидел четкие линии чеканки и крупные буквы? А может он увидел мелкие песчинки и зазубринки? Нет! Он увидел перспективу! Рыдая, Рубен достал ассигнацию и положил под объектив микроскопа. Он увидел в мельчайших деталях волоски и полоски, буковки и рисуночки, знаки и завитушки. Лизонька, конечно, ждала эффекта, но, прямо скажем не такого. Бледная, как гипсовая статуя богини здоровья Гигии, она стояла молча и боялась прервать эмоции Рубена.
— Я могу это взять? – спросил наконец Рубен.
— Нет, конечно! Это же казённое! – ужаснулась Лизонька.
Через три дня два мелкоскопа бесследно исчезли из медицинского училища.
— Никого я не сдавал! – Рубен вскочил из-за стола и вышел из кухни.
