Поэты эмиграции о России
Поэты эмиграции о судьбах России и русского народа
Предисловие
Им выпало жить и творить на изломе эпох,
Вдали от России, но с нею всегда
Душою и сердцем, хоть быт их был плох.
В изгнании долгом прошли их года.
Но вернулись в Россию они стихами
В Поэзию нашу внесли свой достойный вклад.
И хотя немало бед и страданий вынесли там с годами,
Признанью на Родине каждый ведь рад.
Недаром, сквозь страхи земные,
В уже безысходной тоске,
Я сильную руку России
Держу в своей слабой руке.
В. Смоленский, «Я знаю Россия погибла…»,1955
Иван Бунин (1870-1953, Париж):
Ты и во сне необычайна.
Твоей одежды не коснусь.
Дремлю — и за дремотой тайна,
И в тайне — ты почиешь, Русь.
Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями,
И с мутным взором колдуна,…
…Живую душу укачала,
Русь, на своих просторах ты,
И вот — она не запятнала
Первоначальной чистоты.…
«Русь», 24 сентября 1906
Илья Эренбург (1891-1967, Москва):
Когда встают туманы злые
И ветер гасит мой камин,
В бреду мне чудится Россия,
Безлюдие твоих равнин.
В моей мансарде полутемной,
Под шум парижской мостовой,
Ты кажешься мне столь огромной,
Столь беспримерно неживой,
Таишь такое безразличье,
Такое нехотенье жить,
Что я страшусь твое величье
Своею жалобой смутить.
«Когда встают туманы злые…», 1912, Париж
Зинаида Гиппиус (1869-1945, Париж):
Марина Цветаева (1890-1941, Елабуга):
Дмитрий Мережковский (1866-1941,Париж):
И все-таки тебя, родная, на чужбине
Люблю, как никогда я не любил доныне
Я только здесь, народ, в чужой земле постиг
Как, несмотря на все, ты молод и велик,-
Когда припомнил я Волгу, степь немую
И песен Пушкина мелодию родную,
И вековых лесов величественный шум,
И тихую печаль малороссийских дум.
Я перед будущим твоим благоговею
И все-таки горжусь я родиной моею.
За все страдания еще сильней любя,
Что б ни было, о Русь, я верую в тебя!
«Родина» (из поэмы «Конец века»),1891г.
***
О Русь! И вот опять закована
И безглагольна, и пуста,
Какой ты чарой зачарована,
Каким проклятьем проклята?
И все ж тоска неодолимая
К тебе влечет: прими, прости,
Не ты ль одна у нас, родимая?
Нам больше некуда идти.
1921г.
Надежда Плевицкая (1884-1941):
Замело тебя снегом, Россия,
Запуржило седою пургой,
И печальные ветры степные
Панихиды поют над тобой.
Замело тебя снегом, Россия,
Запуржило седою пургой,
И печальные ветры степные
Панихиды поют над тобой.
Романс «Замело тебя снегом, Россия», из репертуара певицы. На слова поэта Филарета Чернова (1878-1940), 1918. В эмиграции не был.
Гимн русской эмиграции
Владислав Ходасевич (1886-1939,Париж):
Я с собой свою Россию
В дорожном уношу мешке
1921г.
* С.с. А.С.Пушкина в 8-и томах, изд. начала ХХ века
Владимир Набоков (1899-1977,Швейцария, Монтрё ):
Бессмертное счастие наше
Россией зовется в веках.
Мы края не видели краше,
А были во многих краях.
Но где бы стезя не бежала,
Нам русская снилась земля.
Изгнание, где твое жало,
Чужбина, где сила твоя?
Мы знаем молитвы такие,
Что сердцу легко по ночам;
И гордые музы России
Незримо сопутствуют нам.
«Родина», 1927
Николай Оцуп (1894-1958,Париж):
Не диво – радио: над океаном
бесшумно пробегающий паук;
не диво – город; под аэропланом
распластанные крыши; только стук
стук сердца нашего обыкновенный,
жизнь сердца без начала, без конца –
единственное чудо во вселенной,
единственно достойное Творца.
Как хорошо, что в мире мы как дома
Не у себя, а у него в гостях;
Что жизнь неуловима, невесома,
Таинственна, как музыка впотьмах.
Как хорошо, что нашими руками
Мы строим только годное на слом.
Как хорошо, что мы не знаем сами
И никогда, быть может, не поймем
Все тревожно. Шорох сада.
Дома спят неверным сном.
«Отворите!» Стук приклада,
Ветер, люди с фонарем.
И они, скопившись, лавой
Ринутся из всех щелей,
Озаряя грозной славой
Тех же маленьких людей.
«Счет давно уже потерян…»
Саша Черный (1880-1932,Франция, Лаванду):
О, мать моя, Россия, Русь,
Незыблем трон твой златоглавый
Люблю тебя, тобой горжусь,
Многострадальной и державной.
Россия, Россия, великая сила,
Великая сила, бездонная Русь,
В Россию, в Россию всем сердцем влюблен я
И с нею останусь навеки, клянусь!
«О мать моя, Россия…»
Александр Биск (1883-1973, США, штат Нью-Йорк):
…
Вот Русь моя: в углу, киотом
Две полки в книгах – вот и Русь.
Склоняясь к знакомым переплетам,
Я каждый день на них молюсь.
Рублевый Пушкин; томик Блока
Все спутники минувших дней –
Средь них не так мне одиноко
В стране чужих моих друзей. …
«Русь», Варна, 1921г.
Нина Бродская (1892-1979, Париж):
…
Мы отреклись от былого, смирились,
Хлебом чужбины живя.
В памяти мы схоронили России
Ветры, напевы, поля. …
Что мне осталось, проси не проси я,
Пусть разорится дотла…
Только б Россия, Россия, Россия,
только б Россия жила.
«Страшно. Безвыходно страшно…»,1941, Тулуза
Владимир Набоков (1899-1977, Монтрё, Швейцария):
РАССТРЕЛ
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать….
…
Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звёзды, ночь расстрела
и весь в черёмухе овраг!
19..
***
РОДИНА
Бессмертное счастие наше
Россией зовется в веках
Мы края не видели краше,
А были во многих краях.
Но где бы стезя не бежала,
Нам русская снилась земля.
Изгнание, где твое жало,
Чужбина, где сила твоя?
Мы знаем молитвы такие,
Что сердцу легко по ночам;
И гордые музы России
Незримо сопутствуют нам.
1927
Ирина Кнорринг (1906-1943, Париж ):
И всё смогу забыть: и боль стыда,
И эти годы тёмных бездорожий,
Но страшных слов: «Да утопи их, Боже!» –
Я в жизни не забуду никогда.
«Стучались волны в корабли глухие…»,1926
Игорь Северянин (1899-1977, Эстония):
МОЯ РОССИЯ
…Моя безбожная Россия,
Священная моя страна!
Её равнины снеговые,…
Её порывы огневые,
Её мечты передовые,
Её писатели живые,
Постигшие её до дна.
1924
Георгий Иванов (1894-1958, Иер-ле-Пальме, Франция):
…Не силы темные, глухие
Даруют первенство в бою:
Телохранители святые
Твой направляют шаг, Россия,
И укрепляют мощь твою!
1914
***
НА ВЗЯТИЕ РУССКИМИ БЕРЛИНА
Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала –
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.
Сияет солнце, вьется знамя
И те же вещие слова:
«Ребята, не Москва ль за нами?»
Нет, иного больше, чем Москва.
1945
Георгий Адамович (1892-1972, Ницца):
…За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье,
За равнодушно- светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».
Нет доли сладостной – все потерять,
Нет радостней судьбы – скитальцем стать,
И никогда ты не был к богу ближе,
Чем здесь, устав скучать, устав дышать,
Без сил, без денег, без любви,
В Париже…
«За все, за все спасибо. За войну…»
Юрий Терапиано (1893-1980, Маньи, под Парижем):
Россия! С тоской невозможной
Я новую вижу звезду –
Меч гибели, вложенный в ножны,
Погасшую в братьях вражду.
Люблю тебя, проклинаю,
Ищу, теряю в тоске,
И снова тебя заклинаю
На страшном твоем языке.
«Россия! С тоской невозможной…»
***
Мир разгорожен надвое забором.
Мы смотрим издали: там наш родимый дом.
Но не хочу туда вернуться вором,
Тюленем пробираясь подо льдом.
Все сорок лет! Нет, больше, что там сорок –
Пять тысяч лет блуждаем мы впотьмах
И все твердим: «Уже недолго, скоро…»
Едва держась от боли на ногах.
«Мир разгорожен надвое забором…»
Владимир Смоленский (1901-1961, Париж):
… Но верю, Россия осталась,
В страданьи, в мечтах и в крови,
Душа, ты сто крат умирала,
И вновь воскресала в любви!
Я вижу, крылами блистая,
В мансарде парижской моей,
Сияя проносится стая
Российских моих лебедей.
Недаром, сквозь страхи земные,
В уже безысходной тоске,
Я сильную руку России
Держу в своей слабой руке.
«Я знаю Россия погибла…», 1955
***
…Россия, как страшно как нежно
В каком неземном забытьи
Глядят в этот мрак безнадежный
Небесные очи твои. …,
«Россия, как страшно …», 1955
Николай Туроверов (1899-1972, Париж):
Сергей Бехтеев (1890-1960, Ницца):
Во имя безумной идеи «свобод»
В крови задыхается русский народ,
Бессильный сорвать свои путы,
Бессильный злодеев из царства изгнать,
Бессильный за правое дело восстать
В годины невиданной смуты.
…О, люди! О, братья! Забудем раздор!
Ведь тризна злодеев — наш русский позор,
Глумленье над трупом любимым.
Пора помириться! Довольно молчать!
Ведь это же нашу несчастную Мать
Насилуют в доме родимом!
«Мать», 1921 г
***
В годины кровавых смут и невзгод
Я верю в Россию! — я верю в народ!
Я верю в грядущее радостных дней
Величья и славы отчизны моей!
Я верю, что годы страданий пройдут,
Что люди своё окаянство поймут,
И буйную злобу и ненависть вновь
Заменит взаимная наша любовь.
Я верю, что в блеске воскресных лучей
Заблещут кресты златоглавых церквей.
И звон колокольный, как Божьи уста,
Вновь будет сзывать нас в обитель Христа.
Я верю — из крови, из слёз и огня,
Мы встанем, былое безумье кляня,
И Русью Святой будет править, как встарь,
Помазанник Божий — исконный наш Царь.
«Верую!», 10 октября 1937, г. Ницца
Арсений Несмелов (1889-1945, Гродеково, Приморье):
Нынче ветер с востока на запад,
И по мерзлой маньчжурской земле
Начинает поземка, царапать
И бежит, исчезая во мгле….
Над российским простором промчаться,
Рассекая метельную высь,
Над какой-нибудь Вяткой иль Гжатском,
Над родною Москвой пронестись.
…
Как в татарщину, в годы глухие,
Как в те темные годы, когда
В дыме битв зачиналась Россия,
Собирала свои города.
Нелюдима она, невидима.
Темный бор замыкает кольцо.
Закрывает бесстрастная схима
Молодое, худое лицо.
Но и ныне, как прежде, когда-то,
Не осилить Россию беде.
И запавшие очи подняты
К золотой Вифлеемской звезде.
«В сочельник», 1921 г
***
Мы теперь панихиды правим,
С пышной щедростью ладан жжём,
Рядом с образом лики ставим,
На поминки Царя идём….
Иван Савин (1918-1987, Хельсинки):
От небесной погони
Не уйти, не уйти никуда.
На небесном погоне
Оборвалась звезда.
Простота револьвера,
И холодный спокойный висок.
Была белою вера,
Но краснеет песок.
Не будь тебя, прочли бы внуки
В истории: когда зажег
Над Русью бунт костры из муки.
Народ, как раб, на плаху лег.
И только ты, бездомный воин,
Причастник русского стыда,
Был мертвой родины достоин
В те недостойные года.
И только ты, подняв на битву
Изнемогавших, претворил
Упрек истории — в молитву
У героических могил.
Вот почему, с такой любовью,
С благоговением таким,
Клоню я голову сыновью
Перед бесмертием твоим.
***
НОВЫЙ ГОД
Никакие метели не в силах
Опрокинуть трехцветных лампад,
Что зажег я на дальних могилах,
Совершая прощальный обряд.
Не заставят бичи никакие,
Никакая бездонная мгла
Ни сказать, ни шепнуть, что Россия
В пытках вражьих сгорела дотла.
Исходив по ненастным дорогам
Всю бескрайнюю землю мою,
Я не верю смертельным тревогам,
Похоронных псалмов не пою.
В городах, ураганами смятых,
В пепелищах разрушенных сел
Столько сил, столько всходов богатых,
Столько тайной я жизни нашел.
И такой неустанною верой
Обожгла меня пленная Русь,
Что я к Вашей унылости серой
Никогда, никогда не склонюсь!
19..
Иван Елагин (1918-1987, Питтсбург, США):
Оно мне вспоминается доныне,
Когда в душе становится темно –
Окно с большим крестом посередине,
Вечернее горящее окно.
«Мне не знакома горечь ностальгии …», ок.1980
Россия под зубовный скрежет
Еще проходит обработку:
Опять кому-то глотку режут,
Кому-то затыкают глотку.
История не бьет баклуши,
В ней продолжают громоздиться
Перелицованные души
И передушенные лица.
«Из сборника «В зале Вселенной»,1982
Мы далеки от трагичности:
Самая страшная бойня
Названа культом личности –
Скромно. Благопристойно.
Блекнут газетные вырезки
Мертвые спят непробудно.
Только на сцене шекспировской
Кровь отмывается трудно.
«Из сборника «Дракон на крыше», 1973
Сергей Бонгарт (1918-1985,Лос-Анджелес, США):
Там в этой книжной лавке.
Где букинист рассеянный
Чахнет на старом прилавке,
Русский Парнас в рассеянии.
…Жили с мечтой о чуде,
Хоть в виршах восстать из мертвых!
Только стихи как люди –
Мало стихов бессмертных.
…Многих уже не стало
В майской звенящей сини.
На кладбище полыхала
Сирень, как тогда в России.
«Русский Парнас в рассеянии», 1982
Александр Галич (1918-1977, Париж):
В тот год окаянный, в той черной пыли,
Омытые морем кровей,
Они уходили не с горстью земли,
А с мудрою речью своей.
И в старый-престарый прабабкин ларец
Был каждый запрятать готов
Не ветошь давно отзвеневших колей,
А строки любимых стихов.
И даже представить себе не могли,
Что в майскую ночь, наугад,
Они, прогулявшись по rue Rivoli,
Потом не свернут на Арбат.
…
Поклонимся ж низко парижской родне,
Нью-йорской, немецкой, английской родне
И скажем: «Спасибо, друзья!
Вы русскую речь закалили в огне,
В таком нестерпимом и жарком огне,
Что жарче придумать нельзя.
И нам её вместе хранить и беречь,
Лелеять родные слова.
А там, глее жива наша Русская Речь,,
Там – вечно – Россия жива!».
«А было недавно, а было давно…», 1974
***
Хоть иногда – подумай о других!
Для, всех, равно, должно явиться слово.
Пристало ль – одному – средь всех благих
Не в хоре петь, а заливаться соло?!
И не спеши. Ещё так долог путь.
Не в силах стать оружьем – стань орудьем,
Но докричись хоть до чего-нибудь.
Хоть что-нибудь оставь на память людям!
…1974
Иосиф Бродский (1940-1996, Венеция):
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.
И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
— До свиданья, дружок.
И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
— словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.
«Стансы (Ни страны, ни погоста. )»,1990
На фото обложка книги «Вернуться в Россию стихами»
200 поэтов эмиграции. Антология.
Составитель Вадим Крейд. Москва, 1995, «Республика»
TESTSOCH.RU
Напишем за тебя уникальное сочинение в течение 5 часов (платно):
Поэты русского Зарубежья о России. Ответы на вопросы, 8 класс. Коровина, 2 часть.
2. Какое состояние души передают строки разных поэтов?
Полюбил бы я зиму.
Да обуза тяжка.
От нее даже дыму
Не уйти в облака.
И. Анненский. «Снег»
Но один есть в мире запах,
И одна есть в мире нега:
Это русский зимний полдень.
Это русский запах снега.
Дон Аминадо. «Города и годы»
5. Как вы понимаете строки Д. Мережковского?
Не надо звуков: тише, тише,
У молчаливых облаков
Учись тому теперь, что выше
Земных желаний, дел и слов.
6. Как Бунин говорит о горечи ухода из родного дома? Обратите внимание на пульсирующий ритм бунинского стиха. Что он напоминает?
Когда Бунин говорит о том, как тяжело было ему покидать Родину, он сравнивает себя с птицей, зверем. Но чувствует себя несчастнее, ведь у всех есть своё жильё, а у него нет пристанища. Повтор начальной строки с небольшими изменениями подчёркивает, как мучительна для поэта мысль, что он навеки лишён родного дома и вынужден скитаться, словно нищий.
Ритм стихотворения неровный, он передаёт волнение лирического героя, который пытается говорить спокойно (темп первых строк в каждой строфе размеренный), но потом не может совладать с горем, которое его переполняет, и начинает говорить сбивчиво. Ритм напоминает речь взволнованного человека.
7. В чем пафос стихотворений 3. Гиппиус «Знайте!», «Так и есть»?
Стихи З. Гиппиус отличаются от всех прочих, ведь в них звучит не тоска и ностальгия. а гнев, желание противостоять судьбе, призыв бороться на свою Россию. Пафос стихотворения «Знайте!» жизнеутверждающий, в нём звучит призыв к соотечественникам не опускать руки и верить в возрождение России. Стихотворение «Так и есть» звучит совершенно иначе: поэтесса провозглашает неразрывную связь своей судьбы с судьбой прежней России.
«Вернуться в Россию — стихами». Тема Родины в произведениях писателей-эмигрантов
Чтец:
«Возможно, приближаются новые времена – и в них будет возможно возвращение в свой, отчий дом.
Так вот что: блеск культуры духовной в древности, своеобразие, блеск ее и в новое время, величие России в тысячелетнем движении и ощущении – почти мистическое – слитности своей сыновьей с отошедшими, с цепью поколений, с грандиозным целым как бы существом. Сквозь тысячу лет бытия на горестной земле, борьбы, трудов, войн, преступлений – немеркнущее духовное ядро, живое сердце – вот интуиция Родины. Чужбина, беспризорность, беды – пусть. Негеройская жизнь обывателя, но под нею нечто.
Думается и так: те, кому дано возвратиться на Родину, не гордыню или заносчивость должны привезти с собой. Любить не значит превозноситься. Сознавать себя «помнящим родство» не значит ненавидеть или презирать иной народ, иную культуру, иную расу. Свет Божий просторен, всем хватит места. В имперском своем могуществе Россия объединяла и в прошлом. Должна быть терпима и не исключительна в будущем – исходя именно из всего своего духовного прошлого: от святых ее до великой литературы все говорили о скромности, милосердии, человеколюбии…».
(Борис Зайцев)
Ведущий: Слова эти, написанные в далеком уже 1938 году, принадлежат замечательному русскому писателю Борису Константиновичу Зайцеву.
Всякая национальная литература в своей основе едина. Несмотря на различие писательских судеб, позиций, взглядов, невзирая на место жительство писателя. Что, например, связывало Достоевского с Чернышевским или Писарева с Пушкиным, Добролюбова с Брюсовым? А между тем все они принадлежат к «великой русской словесности».
Эмиграция, которая в советский период целиком считалась социально чуждой и политически враждебной, долго представляла собой литературный лагерь, никакого отношения к русской литературе не имеющей. Но вот мнение поэта Наума Коржавина: «…Эмигрантская литература – это (в наиболее тяжелом случае) особая ветвь «единого древа» русской литературы».
Чтец:
«На русской литературе революция отозвалась сильно. Почти вся действующая армия писательская оказалась за рубежом. Одни бежали, других… Троцкий выслал в 1922 году (и они должны бы собирать на памятник ему)…
Ушедшие же добрались, так ли, иначе до Запада. Запад пришельцев принял и дал возможность остаться тем, чем они были, складываясь сообразно облику своему в повороте судьбы нелегком, но дававшем писанию свободу.
Приблизительно тут оказалось два пласта литературных: немолодые, уже известные в России дореволюционной, и следующее поколение – из них много поэтов – едва оперившееся и еще оперяющееся в новой, необычной жизни. Так ли, иначе все это была Россия, некие выжимки ее духовные.
Все разместились – по разным странам, сперва Европа (Париж, Берлин), потом Америка. Появились свои журналы, газеты, книги, издательства…»
(Борис Зайцев. «Изгнание»)
Чтец: Александр Галич
А было недавно, а было давно,
И даже могло и не быть…
Как много, на счастье, нам помнить дано,
Как много, на счастье, забыть…
В тот год окаянный, в той черной пыли,
Омытые морем кровей,
Они уходили не с горстью земли,
А с мудрою речью своей.
И в старый-престарый прабабкин ларец
Был каждый запрятать готов
Не ветошь давно отзвеневших колец,
А строчки любимых стихов.
А их увозили – пока – корабли,
А их волокли поезда…
И даже подумать они не могли,
Что это «пока» – навсегда!
Чтец:
«…Первое время и вообще в эмиграции и в литературной ее части очень распространено было чувство: «Все это ненадолго. Скоро вернемся». Но жизнь другое показывала и медленным, тяжелым ходом своим говорила: «Нет, не скоро. И вернее всего, не видать вам России. Устраивайтесь тут, как хотите. Духа же не угашайте», – последнее добавлялось уже как бы свыше, для укрепления и подбодрения.
Вот и поплыли литературные корабли. Главные силы их осели, спустя некоторое время в Париже…»
(Б.Зайцев)
Ведущий: О литературном объединении «Зеленая лампа», созданным одержимыми страстью «глаголом жечь сердца людей» Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, вспоминает Ирина Одоевцева в мемуарах «На берегах Сены»:
Чтец:
«Зеленая лампа» начала свое существование 5 февраля 1927 года. В день открытия В.Ф. Ходасевич объяснил собравшимся, чем была «Зеленая лампа» во времена А.С. Пушкина. После чего был прочитан первый доклад, сопровождавшийся прениями, произведшими на слушателей сильное впечатление отсутствием академичности и необычной страстностью, горячностью и парадоксальными мыслями, высказываемыми не только Мережковским, но и большинством «заговорщиков»…
Доклады следовали один за другим. Гиппиус говорила о «Русской литературе в изгнании», Фондаминский-Бунаков – о «Русской интеллигенции как о духовном ордене», Адамович – о том, «есть ли цель у поэзии» и т.д. и т.д.
Мережковский, в особенности в ответах оппонентам, когда он импровизировал, а не произносил заранее подготовленную речь, достигал необычайной силы и даже магии. Тогда он действительно казался пророком, а слушатели свято верили, что он «носитель мысли великой»…
«Зеленая лампа» воспитала ряд молодых поэтов, научив их не только думать, но и ясно высказывать свои мысли…
В 30-х годах «Зеленая лампа» уже не горела ослепительно и не проливала яркого света на эмиграцию, освещая ее совесть, душу, ум. Все же «Лампа», все более сокращая круг своей деятельности, просуществовала до самой войны. Роль ее была значительно большей, чем принято считать. Конечно, она не достигла цели, к которой стремились Мережковский и Гиппиус. Все же она оставила по себе светлую память и сформировала умы целого ряда молодых поэтов…».
Ведущий: Хотя уже к концу 20-х годов количество русских за пределами России исчислялось несколькими миллионами и жили они большими колониями, писателей-эмигрантов уже в первые годы охватил страх невозможности длительного самостоятельного существования литературы вне родины. Они не верили, что им удастся вдали от основной массы соотечественников сохранить и развить родную речь, что можно, не видя постоянно быта и природы родной страны, писать на равных с поэтами России. Отсюда их установка на сохранение традиций, чистоты и ясности языка классической литературы, что как культурное достояние можно было бы передать новым поколениям.
Чтец: Александр Галич
…Поклонимся ж низко парижской родне,
Нью-йоркской, немецкой, английской родне
И скажем: «Спасибо, друзья!
Вы русский язык закалили в огне
В таком нестерпимом и жарком огне,
Что жарче придумать нельзя!»
И нам ее вместе хранить и беречь,
Лелеять родные слова.
А там, где жива наша русская речь –
Там – вечно! – Россия жива.
В то время, как в России творили новый язык имажинисты, конструктивисты и прочие принципиальные новаторы, даже молодые поэты-эмигранты писали традиционными размерами. Борис Зайцев вспоминает: «Не называя имен можно все же сказать, что в огромной части писаний эмигрантских за спиной стояла великая русская классическая литература. Русский «дух духовности» и гуманизма жив в ней, да и как не жить, если все на нем были воспитаны и им пропитаны. ».
Чтец: Александр Биск. «Вот Русь моя: в углу, киотом…»
Ведущий: Они всегда любили Россию горячо и нежно. Но только в разлуке с ней некоторые из писателей смогли найти слова признания и любви. Теперь, ничем не сдерживаемые, они вылились чисто и светло в непрестанной тоске и тяге «домой». «Есть, конечно, писатели такие, что их хоть на Мадагаскар посылай на вечное поселение – они и там будут писать роман за романом, – писал А.И.Куприн, – а мне все надо родное, всякое – хорошее, плохое – только родное».
Чтец: И.А.Бунин. «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора…»
Ведущий: Ивана Алексеевича Бунина оторванность от дома травмировала настолько, что на время заставила замолчать и окрасила написанное им в пессимистические тона. Немногочисленные стихи, созданные в эмиграции, пронизаны чувством одиночества, бездомности, тоски по Родине.
Чтец: И.А. Бунин. «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…»
Ведущий: Ностальгия – боль по утраченному – такое состояние, которое не удалось избежать ни одному из покинувших Родину. В зависимости от причин эмиграции ностальгия может принимать различную окраску, но думы о Родине всегда составляют ее главную черту.
«Мне страшно! – восклицал в газете «Русская воля» Леонид Андреев. – Как слепой мечусь я в темноте и ищу Россию. Где моя Россия? Мне страшно. Я не могу жить без России. Отдайте мне Россию, верните, верните…»
Но русский язык, тот самый, который поддерживал «в дни тяжких сомнений о судьбах родины» и Тургенева, остался при них и продолжал быть лучшим проявлением их таланта.
Чтец: М. Цветаева. «О, неподатливый язык. »
Чтец: Н. Тэффи. Ностальгия
Ведущий:
«О горьком жребии эмигрантских писателей вспоминать тяжело и больно. Это сплошной перечень имен преждевременно умерших, погибших в газовых камерах нацистов или кончивших свои дни в унизительной бедности, которой не удалось избежать даже нашему Нобелевскому лауреату Бунину.
Все они, кроме превратившихся из русских писателей в иностранных, чувствуют себя непризнанными, непонятыми, несчастными и оскорбленными жизнью».
Ирина Одоевцева.
Чтец: Из письма Н.Тэффи:
«Голубчик, не пугайтесь. Вы нас давно не видели. Мы очень страшные, облезлые, вставные зубы отваливаются, пятки выворачиваются, словно путаются, головы трясутся, у кого утвердительно, у кого отрицательно, глаза злющие и припухшие, щеки провалились, а животы вздулись. Теперь Вы знаете, какая картина Вас ждет…»
Ведущий: Первая эмиграция сохраняла в себе то, чем была Россия до 17-ого года. Попутно она творила, продолжала творческую линию дореволюционной России. Но эта эмиграция биологически сошла со сцены. Она жива еще в своих немногочисленных отпрысках, сумевших соединить в себе обе культуры, русскую и западную. В отличие от «стариков», сложившихся как литераторы дома, в России, и уже поэтому способных выдержать «европейскую ночь» (выражение В. Ходасевича), они не имели да и не могли иметь будущего. Характерно, что самые одаренные из них – Ирина Кнорринг, Николай Гронский, Борис Поплавский, Довид Кнут – ушли из жизни рано. Не столь важно, что было причиной каждой отдельной смерти: ранний диабет или колесо метропоезда. Многие из тех, кто еще жив, замолкли, надорвались. В самой атмосфере для «потерянного» поколения таилось нечто удушающее.
Чтец: Иван Савин. «Кто украл мою молодость, даже…»
Ведущий: В литературе эмиграции, последовательно скудевшей от невозможности притока свежей крови, молодых сил, лишь Владимир Набоков остался явлением необыкновенным, уникальным. Едва ли не единственный, он не разделил медленной катастрофы, постигшей большинство писателей «потерянного» поколения. И по сию пору остается феноменом, неразгаданной загадкой, возможно даже, и неким мнимым солнцем на литературном небосклоне ХХ столетия. Все, чем жил Набоков, в его стихах – детство, юность, Россия, родители, первая любовь, изгнание, скитания, горе и счастье, искусство и судьба. А самое деликатное, неслыханно сложное – Россия.
Чтец: В. Набоков. «Бессмертное счастие наше…»
Ведущий: Набоков, уехавший из России в ранней юности, всегда чувствовал себя за рубежом изгнанником, зарубежье называл чужбиной и даже яркий блеск уличных реклам Запада представлялся ему «рыданьями текучих изумрудов». После утраты Родины мир навсегда разделился для поэта на два разных берега. Ностальгический берег России стал «охранной грамотой» его писательского таланта.
Ведущий:
«…Время уносило одного за другим этих трудников нашего занятия. Была горсть, осталась полугорсть, а теперь четверть, и скоро все станем воспоминанием.
Но ничего это не значит. «Жили-были» – всеобщая участь. Кому назначено судьбой делать что-то, да делает, и здесь, кто как умел, в меру данного ему, делал, а теперь большинство успокоилось навеки, а оставшиеся могут лишь вздохнуть, но тоже ждать часа своего, не выпуская из рук вожжей, коими править тебе дано в краткой жизни до последнего издыхания».
(Борис Зайцев)
Ведущий: А потом, в застойные 70-ые, была третья волна – Наум Коржавин, Александр Галич, Юрий Кублановский и другие, – блестящая нобелевским блеском поэзии Иосифа Бродского.
Кублановский писал: «Многие молодые поэты были поставлены брежневщиной в такие условия: десятилетиями писать в стол и не видеть типографского отчуждения творческого продукта. Категорический отказ даже и от элемента конъюктуры автоматически влек за собой отсутствие широкого читателя, «эхо» ограничивалось кругом друзей и единомышленников. Так самиздатовский автор порой начинал чувствовать себя эзотериком.
В этой незащищенности… была своя несомненная ирреальность, но при всем том – надо было творчески выжить».
В записи звучит «Песня об отчем доме» Александра Галича
Чтец: И. Бродский. «Только пепел знает, что значит сгореть дотла…»
Ведущий: 4 июня 1972 года, уезжая, Бродский отправил письмо Брежневу: «Переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге. Я хочу верить и в то, и в другое. Люди вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых… Даже если моему народу не нужно мое тело, Душа моя ему еще пригодится».
Чтец: И. Бродский. «Я входил вместо дикого зверя в клетку…»
Ведущий: Он оказался прав. Поэты всегда оказываются правы. Это с трудом доходит до начальников – царей и вождей. Обижали Пушкина, Лермонтова, Гумилева, Мандельштама, Ахматову, Пастернака, Цветаеву… Обижая – убивали, но никогда не побеждали. Стихи и душа поэтов неизменно пригождались народу.
Чтец: Александр Галич. Последняя песня
За чужую печаль
И за чье-то незваное детство
Нам воздастся огнем и мечом
И позором вранья!
Возвращается боль,
Потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер на круги своя.
Ведущий: В стихах русских эмигрантов немало трагизма, горечи, отчаянья. Но поэзию обогащают любые истинные чувства. Как писал вывезенный за границу в детстве поэт Игорь Чиннов, «недаром в стихах печаль превращается в счастье, над черной землей распускается белый цветок».
На протяжении многих лет писатели русского зарубежья были единственными носителями свободного слова, свободной мысли, неподконтрольного правительству творчества, поскольку они никогда не были принуждены лгать или молчать.
Человек по своей природе индивидуален и пристрастен, и обретенная целостность культурного пространства не знаменует единодушие или всеединство. Бесспорно то, что наши соотечественники – эмигранты и изгнанники – на всех изломах судьбы были обращены лицом к России.
Чтец: Георгий Иванов
В ветвях олеандровых трель соловья.
Калитка захлопнулась с жалобным стуком.
Луна закатилась за тучи. А я
Кончаю земное хожденье по мукам.
Хожденье по мукам, что видел во сне –
С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне
Воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами.
В записи звучит песня А. Галича «Когда я вернусь…»
Список литературы:
На вечере были использованы аудиозаписи музыки С. Рахманинова и песен Александра Галича.
