о чем книга алтын толобас
Борис Акунин «Алтын-толобас»
Алтын-толобас
Язык написания: русский
Британскоподданный, магистр исторических наук Николас Фандорин, потомок знаменитого российского сыщика Эраста Фандорина, приезжает в Москву, чтобы предаться изысканиям и узнать что-нибудь про родоначальника Фандориных — фон Дорна. В XVII столетии красавец-мушкетер голландский ландскнехт Корнелиус фон Дорн прибыл в Москву на царскую службу. Жизнь капитана была наполнена событиями невероятными и роковыми. Ведь приехать в Россию можно, а уехать — ни за что и никогда.
Лингвистический анализ текста:
Приблизительно страниц: 321
Активный словарный запас: очень высокий (3393 уникальных слова на 10000 слов текста)
Средняя длина предложения: 68 знаков, что гораздо ниже среднего (81)
Доля диалогов в тексте: 39%, что близко к среднему (37%)
Доступность в электронном виде:
1675 год. Молодой и амбициозный рыцарь Корнелиус фон Дорн отправляется в Москву, дабы поступить на службу к царю Алексею Михайловичу. Корнелиус надеется, что четырёхлетняя служба в Московии поможет ему сколотить состояние, если и не за счёт жалования, то при помощи негоциаций. Однако не всё так просто с царской службой и поступить на неё гораздо проще, чем уволиться.
1995 год. Магистр истории и британский баронет Николас Фандорин прибывает в Россию, чтобы разгадать загадку записки Корнелиуса, что тот оставил своему сыну незадолго до смерти. В записке идёт речь об Ивановой Либерее, и хоть баронет не надеется, что речь о той самой библиотеке того самого Ивана, но совершить открытие и рассеять туман над историей своего рода вполне возможно.
Ещё слегка удивило не совсем адекватное мировоззрение Александра Эрастовича, ведь дореволюционной России он не знал, Елизавета Анатольевна на монархистку тоже никак не тянет. Откуда же это — «Никакой России не существует. Понимаешь, Никол, есть географическое пространство, на котором прежде находилась страна с таким названием, но всё ее население вымерло. Теперь на развалинах Колизея живут остготы. Жгут там костры и пасут коз. У остготов свои обычаи и нравы, свой язык. Нам, Фандориным, это видеть незачем. Читай старые романы, слушай музыку, листай альбомы. Это и есть наша с тобой Россия»? Не верится, что сын Эраста Фандорина и внук Варвары Суворовой вырос столь ограниченным и узкомыслящим.
Сам Николас тоже показан донельзя рафинированным и оранжерейным, этаким «странным британским учёным», про которого впору снимать ситком. При этом образ вышел довольно неправдоподобным не только по этой причине. Как известно, в похожих ситуациях люди задействуют поведенческие стереотипы. И если уж про Габунию он сразу всё узнал из Сети, то не поинтересоваться тем, как хотя бы выглядит Седой, уж никак не мог. При этом девиз рода фон Дорнов «Сначала честь, остальное потом» должен был напрочь исключить из головы потомка рассуждения в стиле: «Капитан был обычным искателем приключений, прибывшим в Россию на поиски богатства. Вряд ли он побрезговал бы взять то, что плохо лежит – например, дорогую книгу из собрания своего покровителя…».
Чувствуется авторская симпатия к боярину Артамону Сергеевичу Матвееву (тут — Матфеев), покровителю фон Дорна и одному из первых российских западников. А вот Василию Голицыну (тут — Галицкий) в «Алтын-толобасе» повезло гораздо меньше, здесь он, скорее, мерзавец, а не мудрый государственный деятель, что мог направить Россию навстречу свету с Запада как в «Ореховом Будде».
В целом же книга читается весьма увлекательно, чему способствуют и авторский слог и сюжет о поиске сокровища, да ещё и в двух эпохах, да ещё и такого знаменитого, и, не в последнюю очередь, знакомство с куда как более удачным циклом «Приключения Эраста Петровича Фандорина».
P.S. В романе есть несколько чётких указаний на то, что события сюжетной ветки магистра происходят в 1995 году, не надо ставить XXI век в классификации.
Хорошая беллетристика. Тут Б. Акунин в своей стихии — детектив, в исторических декорациях, плюс квест с поисками сокровищ. А главное — сплошные приключения!
Две повести в одном романе — приключения некого авантюриста при дворе Алексея Михайловича «Тишайшего», и, современные похождения в «дикой и страшной России» чопорного британца. Оба — Фандорины, но, к счастью, не Эрасты Петровичи.
«Историческая» часть, на мой взгляд, более интересная. Тут вам и подражание Дюма, с его д’Артаньяном, и, «Граф Монте Кристо», и, многое мне напомнило У. Эко и его «Имя Розы». Увлекательно, весело.
А, вот главы, в которых показана современная Россия, опять же, по моему мнению, чуть-чуть, похуже. Впрочем, в них присутствует все тоже, что и в описаниях XVII века — погони, драки, сокровища и интриги. Но, как и пишут в других отзывах, описания российских реалий — сплошной гротеск. Слишком комичные олигархи. Ну уж очень страшные бандиты. Хотя, наверное, такой и должен увидеть Россию англичанин. Да, «все русские играют на бабалайках. »
Как всегда, Г. Ш. Чхартишвили очень не любит Россию. Опять, в любой эпохе, жить на Руси страшно. Грязь, беспредел, коррупция, пьянство. Даже авантюрист и «солдат удачи» фон Дорн, грубый и невежественный наёмник, выглядит эталоном культурного воспитания и благородства, по сравнению с «дикими московитами». А уж «современный житель туманного Альбиона» — Николас Фандорин, это «белая ворона», на фоне сплошных бандитов, воров, банкиров и проституток. Века идут, Россия не меняется. Жуть сплошная, «чернуха».
В остальном, претензий к книге нет. Присутствует все то, за что любят книги Акунина:
— отличный легкий язык,
— симпатичные главные герои,
— возможность почувствовать себя умнее персонажей, без труда разгадав все загадки.
Поэтому, если не цепляться к политической составляющей и несколько вольной трактовке исторических фактов, то — хорошая книга для отдыха. На шедевр не претендует, перечитывать, конечно, не стану. Но, не пожалел, что потратил время.
Борис Акунин замечательный стилист, и одно это заслуживает высокой оценки. Однако, до высшего бала «Алтын-Толобас» не дотягивает по следующим причинам:
1. Отталкивающая личность Никласа, героя, который получился настолько ходульным, предсказуемым и неинтересным, что его главы проглядывал по диагонали без всякого сожаления. Особенно по контрасту с его замечательным предком, похожим на Д’Артаньяна, читать про похождения которого в XVII веке было подлинным наслаждением.
2. Акунин, совершенно не скрываясь, в этом романе играет с читателем в поддавки. Читатель, даже клинический тугодум, уже догадался обо всем, что последует далее, а герой тупо вступает в расставленную ловушку, откуда спасается с помощью очередного рояля в кустах. Эта игра, рассчитанная на детей среднего школьного возраста, снизила мою оценку еще на балл.
Все же рекомендую «Алтын-Толобас» к прочтению из-за потрясающих глав про Корнелиуса фон Дорна. Жаль, что таких приключений в современной литературе до обидного мало.
Zarin, 25 сентября 2015 г.
Не дочитав полностью собрание романов об Эрасте Фандорине, решил, что не будет преступлением, если подгляну за тем, что же происходит с его потомком в наше время, и что же было ранее с его предками. Я ошибся, это было преступлением перед своим восприятием дальнейших книг об Эрасте Петровиче.
Я понимаю, что Борис Акунин хотел показать контраст эпох и все такое, но здесь слишком уж много фальши как в поведении персонажей, так и в их речи. Эта книга рассказывает о двух родственниках Эраста из разного времени (Корнелиус — предок, Николас — потомок).
Главы описания жизни нашего современника Николаса напомнили мне «Фанастику» этого же автора, те же угловатые герои, надуманный лексикон и такое же сухое описание событий и мест действий. Понятно, что мы живем среди бетонных коробок и выделяемся только понтами. Согласен, что для иностранца, возможно, все так и выглядит, как показано в книге, но мне показалось это слишком преувеличенным и смотреть на это неинтересно и смешно. Больше всего понравилось начало, где Николас выскакивал на вокзале за едой, здесь я чувствовал Россию, о которой хотел читать, но что было дальше — набор стереотипов, штампов и нелогичностей. Героям всегда везет, никаких внятных объяснений действий тех или иных персонажей, словесные речевые обороты так вообще ужас, никто так в жизни не разговаривает, это перебор (не буду приводить примеры, достаточно открыть книгу на главах с Николасом и прочитать один из многих диалог с Алтын, Владиком или еще каким-нибудь из персонажей).
Главы о Николасе понравились меньше, чем о Корнелиусе, но только исполнением. Возможно, с исторической точки зрения в повествовании о фон Дорне вообще ужас, но в этом я сам не силен, поэтому судить не могу, читал с удовольствием, не считая некоторых моментов, которые были нелогичны из самого содержания, т.е. автор их описывает, но с героем поступают часто иначе (списывается это все на простое везение, ну хорошо, пусть так). Сюжет же и задумка всей книги, мне кажется, будут многим интересны.
Это книга о других временах и другом обществе. Глупо ожидать того же трагизма и романтичности внесенного повествованиями об Эрасте Фандорине. Кто ждет продолжения в том же ключе, разочаруется однозначно.
Но все равно придерживаюсь мнения, что лучше прочитать сначала «Приключения Эраста Фандорина», а потом о его родных. Хотя, наблюдая в каком порядке выпускаются книги, становится понятно, что автор считает вполне нормальным обратное. Уверен, что мою точку зрения многие не поддержат, рад за них в таком случае, им повезло.
Приключения Корнелиуса фон Дорна читал запоем-очень здорово описана эпоха Алексея «Тишайшего» Романова, быт того времени, а приключенческая нить просто бесподобно.
А вот с Никой Фандориным как-то не сложилось-какой то скучный и предсказуемый тип, и к тому же идиот
Прочла за одну ночь.Не могла оторваться! Очень интересный авторский прием параллельного повествования. Была удивлена главными героями(Николасом и его предком)-совсем далеки от Фандорина, к которому мы привыкли.Но это делает роман только лучше!
Книга, в основном, понравилась описанием злоключений Корнелиуса. Изложение перепетий современной нам жизни не вызвало отклика, т.к. герои показались излишне гротескными. Ну можно же было приблизить их к реальной жизни.
Я в восторге от серии про Эраста Фандорина. И поэтому начинал читать эту книгу немного с опаской, боясь, что Акунину не удастся создать такую же интересную и увлекательную серию книг про других героев в другом времени. Слава богу, мои опасения оказались напрасны. Очень захватывающе и интересно. В отличие от цикла про Э. Ф., данное произведение наиболее легкое, юмористическое и в то же время не лишено той самой «исторической изюминки», которая так красит Акунина. По началу все показалось как-то несерьезно, по-детски: приехал в дикую Россию, тут сразу какие-то бандиты, новые русские, киллеры и прочее. Но дальше все закрутилось в ТАКОЙ клубок, да и еще плюс ко всему блестящая историческая история (простите за тафтологию), которая перекликается с событиями в современности — все это создало такой неповторимый «коктейль», за который Акунину огромное спасибо. Надеюсь, следующие книги цикла приключений магистра будут не менее интересны. И тут, кстати, я совсем не жду «взросления» главного героя (в отличие от того, что происходило с Эрастом Фандориным). Наоборот, своей непосредственностью и беспомощьностью, он очень забавен и именно таким нравится, как мне кажется, всем читателям!
strden1, 16 сентября 2012 г.
Отличный роман, эхо прошлого прекрасно перекликается с настоящим, не давая спасть напряжению до самого конца рассказа. Яркие персонажи и тайны, которые хочется разгадать самому. Думаю семейство Фандориных придется по вкусу очень многим. Приятного чтения.
Акунин как всегда на высоте! И герой реальный «простофиля» с высокой моралью. Легкое чтиво, но, под конец, немного раздражает наивность, везучесть главного героя, Как он выживает?
мне книга понравилась — Николас такой реальный ( неприспособленный к зарабатыванию денег, ревнивый, «ведомый») и нереальный одновременно ( сильный, благородный, имигрант, джентельмен) — таких сегодня не делают. И приключения в двух временных « пластах» так различны по антуражу, но так похожи по сути. Интересно, как и все у Акунина.
Осознав, что игра в детектив принесла нежданные и щедрые плоды, Акунин решил не скромничать и замахнулся на вполне мейнстримовскую литературу, с нешуточными реальными коллизиями, нравственными терзаниями и ужасами жизни века сего и эпохи допетровской. Роман получился на загляденье и на светлую зависть. До сих пор мне непонятно, КАК можно было такое написать?! Потрясающе! Вообще — одна из лучших вещей в современной русской литературе. Жаль, нельзя поставить 12 баллов.
Великолепное описание прошлых времен, приключений наемника Фон Дорна, основателя рода Фандориных. Забавные приключения английского магистра в Москве. И добротная основная интрига, которая решается даже не на последней странице книги, не в последней фразе, а В ПОСЛЕДНЕМ СЛОВЕ!
Замечательная книга с завораживающим двойным сюжетом. Понравились параллели автора между 17 и 20 веком. Интересная история вымышленной «Математики» с элементами детектива и фантастики.
jonx, 18 сентября 2008 г.
Мне вот все равно было: соответствует роман реалиям историческим и современным или нет. Глаз не уставал требовать: «Еще. А дальше?» И этого для высокой оценки авантюрного произведения за глаза хватает.
Рецензии на книгу « Алтын-толобас » Борис Акунин
В который раз хочется сказать спасибо моему принципу дочитывать начатую книгу до конца. Если бы не он я, пожалуй, бросила бы читать это произведение примерно на сотой странице, ибо мне совсем не нравился слог, да и просто было скучно. Но как вы уже поняли, я не отступилась. И не зря! Вскоре слог стал казаться прекрасным, а сюжет книги захватывающим настолько, что иной раз от неё было и не оторваться.
Николас Фандорин, магистр исторических наук, вдруг понял, что пришло самое время сделать открытие в своей области. Поразмыслил он и взялся за исследование ни каких-то там царей, а за свой фамильный род-Фандориных. Извлёк фамильные ценности из пыльной шкатулки, оставленной далекими предками. В числе которых была обнаружена записка, написанная Корнелиусом фон Дорном, от которого и произрасла мощная русская ветвь Фандориных. Проблема в том, что записка была разделена на две половины, вторую из которых и предстояло найти Николасу, чтобы полностью прочитать оставленное ему предком послание. Для этого магистр отправляется в Россию, где и начинаются его невороятные приключения.
Наверняка многих интересует, что же такое Алтын-толобас? В настоящей книге это сундук, пропитанный особым составом, который не пропускает влагу. Во времена, когда Московией владели татары, в таких толобасах ханские наместники-баскаки перевозили собранную дань: золото, серебро, соболей. А манускрипты могут храниться в них хоть тысячу лет, ничего с ними не случится.
Постмодернистское путешествие в пространстве и времени в романе Бориса Акунина «Алтын-Толобас»
Постмодернистское путешествие в пространстве и времени в романе Бориса Акунина «Алтын-Толобас»
Роман Бориса Акунина «Алтын-толобас» (2001) построен по принципу последовательного чередования двух сюжетных линий: двух путешествий в Россию – немецкого дворянина Корнелиуса фон Дорна, приехавшего в Московию в XVII веке с целью наняться на военную службу, и историка Николаса Фандорина – его отдаленного потомка, выросшего в Англии и пытающегося в России открыть тайну письма-завещания, составленного Корнелиусом. Две сюжетные линии обладают высокой мерой изоморфности, Николас словно повторяет путь Корнелиуса. Пересечение границы России в обоих случаях представлено как перемещение из «цивилизованного/европейского» культурного пространства в «варварское» и связано с неприятностями, смертельными опасностями и своего рода культурным шоком. Происходит развенчание мифа о противоположности «старой» (дореволюционной), якобы культурной, и «новой» (советской и постсоветской), «дикой» России, который внушал Николасу отец сэр Александер. Счастливо избежав гибели, Корнелиус и Николас в итоге поступают совсем не так, как предусматривали изначально: не возвращаются на родину, а женятся и остаются в России. Открытие России обоими персонажами приводит к разрушению однозначной культурной оппозиции «Запад – Россия». Изначально заданное представление о движении в пространстве из Европы в Россию как о перемещении по оси культурных и этических координат от «нормального» локуса в локус «варварства» и «земного ада» по ходу развертывания сюжета корректируется и осложняется. В конечном счете оказываются проницаемыми не только границы государств, но и границы между культурными пространствами.
Между тем временные границы демонстрируют свою непроницаемость. Корнелиус не может предвидеть ни свое будущее, ни судьбу сокровенной книги – Замолея. Историк Николас, будучи в шаге от разгадки судьбы библиотеки Ивана Грозного (Либереи) и обладая необходимой информацией, совершает роковую ошибку, как будто бы навсегда оставляя загадку без надежды на раскрытие. Обнаружение искомого предмета (историческая ценность, сундук – «алтын-толобас») подменено встречей с девушкой и женитьбой на ней как обретением ценности (ср. омонимию названия сундука и имени героини – Алтын). Такое переозначивание, мена означаемых при сохранении означающего – характерный постмодернистский прием.
Таким образом История демонстрирует свою непроницаемость для того, кто, предпринимая ментальное путешествие, пытается проникнуть в ее пространство. В отличие от «трансфера» в географическом и культурном пространстве аналогичная операция во времени невозможна.
Николаса Фандорина исторические штудии привлекали как возможность «[y]знать как можно больше о человеке из прошлого: как он жил, о чем думал, коснуться вещей, которыми он владел – и тогда тот, кто навсегда скрылся во тьме, озарится светом, и окажется, что никакой тьмы и в самом деле не существует.
Это была не рациональная позиция, а внутреннее чувство, плохо поддающееся словам. Уж во всяком случае не следовало делиться столь безответственными, полумистическими воззрениями с профессором Крисби. Собственно, Фандорин потому и специализировался не по древней истории, а по девятнадцатому веку, что вглядеться во вчерашний день было проще, чем в позавчерашний. Но изучение биографий так называемых исторических деятелей не давало ощущения личной причастности. Николас не чувствовал своей связи с людьми, и без него всем известными. Он долго думал, как совместить приватный интерес с профессиональными занятиями, и в конце концов решение нашлось. Как это часто бывает, ответ на сложный вопрос был совсем рядом – в отцовском кабинете, на каминной полке, где стояла неприметная резная шкатулка черного дерева»[1064].
Однако именно этот личностный контакт с прошлым, желание вжиться в сознание человека иной эпохи оказываются невозможны, как демонстрируют разыскания Николаса, связанные с завещанием предка: текст завещания был прочитан не совсем точно, понять поступки Корнелиуса его потомок не смог, в исторически достоверную семейную легенду о женитьбе на дочери боярина Матфеева не поверил. Terra incognita для Николаса – даже жизнь его деда Эраста Петровича: «К сожалению, вследствие сугубой деликатности занятий этого сыщика-джентльмена, Николас обнаружил очень мало документальных следов его деятельности, поэтому вместо научной статьи пришлось опубликовать в иллюстрированном журнале серию полубеллетризованных скетчей, основанных на семейных преданиях. С точки зрения профессиональной репутации затея была сомнительной» (с. 12).
С точки зрения, на которой стоит автор «Алтына-толобаса», история может быть предметом различного рода литературных/культурных игр (одной из которых и занят автор), являясь видом воображаемого. Но ее постижение, ее адекватное представление нереальны. В этой связи можно вспомнить утверждение Ж. Дерриды, ставшее одним из ключевых основоположений постмодернистской рецепции Прошлого, Истории: «Рациональность, которая управляет письмом в его расширенном и углубленном понимании, уже не исходит из логоса; она начинает работу деструкции (d?struction): не развал, но подрыв, де-конструкцию (d?-construction) всех тех значений, источником которых был логос. В особенности это касается значения истины»[1065].
По характеристике М.Н. Липовецкого, опирающегося на идеи Линды Хатчин (Linda Hatcheon), для постмодернистского восприятия истории отличительны:
«1. Отказ от поиска не только какой бы то ни было исторической правды, но и телеологии исторического процесса в целом. Эта черта безусловно связана с принципиальной для постмодернистского сознания установкой на релятивность и множественность истин;
2. Не только в постмодернистской поэтике, но и в современной исторической науке (школа “Анналов”, труды Мишеля Фуко) исторический процесс предстает как сложное взаимодействие мифов, дискурсов, культурных языков и символов, то есть как некий незавершимый и постоянно переписываемый метатекст. В этом контексте разрушается традиционная, еще Аристотелем определенная, антитеза истории и литературы как, соответственно, реального и возможного, факта и вымысла (домысла);
4. Наконец, особую важность в воплощении этой концепции истории приобретают такие элементы постмодернистской поэтики, как интертекстуальность и ирония. Причем интертекстуальность, как правило, носит пародийный или иронический характер, подрывая претензии субъекта на историческое знание – как в прошлом, так и в настоящем»[1066].
Несмотря на сомнительность ряда утверждений (школа «Анналов» отнюдь не отрицала понятие исторической истины в классическом смысле слова, ранние работы М. Фуко еще не являются в чистом виде постмодернистскими/постструктуралистскими, отношения между прошлым и современностью в постмодернистской словесности едва ли могут быть соотнесены с диалогической поэтикой, которая невозможна при релятивизации понятия «истина»), в целом эта характеристика (в основном применимая и к «Алтыну-толобасу») вполне точна.
В более ранних сочинениях, входящих в цикл «Провинциальный детектив», посвященный монахине Пелагии, и в цикл «Приключения Эраста Фандорина», Борис Акунин непосредственно изображал прошлое (XIX век), однако историчность картины была мнимой: полотно «Истории» было соткано из аллюзий на современность и из разнообразных литературных интертекстов[1067]. Прошлое (XVIII век) и настоящее (пласт, в котором главным героем является персонаж «Алтына-толобаса» Николас Фандорин) соположены также в недавнем романе «Сокол и ласточка»[1068], причем здесь, как бы в качестве компенсации за промах, допущенный в «Алтыне-толобасе», Николасу удается разгадать тайну старинного клада. Существенно, однако, что это происходит внезапно, случайно – по наитию, а не является результатом исследовательской тактики бывшего историка[1069].
Такое представление можно охарактеризовать как постмодернистское. Мотив утраты рукописи/библиотеки восходит к «Имени розы» Умберто Эко, одному из наиболее известных постмодернистских «исторических» романов. Ученый лекарь и фармацевт Адам Вальзер, в руки которого попадает Замолей (апокрифическое Евангелие от Иуды) – книга, содержащая разрушительное сокровенное богоотрицающее знание, контрастно соотнесен со старым монахом Хорхе из романа Эко: персонаж Акунина, одержимый поклонник Разума, стремится обнародовать книгу, способную привести к войнам и потрясениям моральных основ; охранитель Хорхе скрывает рукопись «Поэтики» Аристотеля с главой о комедии, ознакомление с которой способно реабилитировать смех, признаваемый орудием дьявола. В обоих романах сокровенные рукописи гибнут, а библиотеки, их содержавшие (монастырское хранилище в «Имени розы» и Либерея Ивана Грозного в «Алтыне-толобасе»), оказываются утраченными (собрание монастырских манускриптов сгорает, а царское книжное собрание остается погребенным в земле и неразысканным).
Вступая в интертекстуальную соотнесенность с романом Эко, мотив нераскрытой тайны и идея непроницаемости Истории у Бориса Акунина обнаруживают свою игровую, ироническую сущность. Тотальный, метафизический характер иронии – черта также постмодернистская.
Постмодернистская семиотическая игра проявляется и в столкновении языков, производящем часто комический эффект переводимости/непереводимости. Участниками такого семиотического конфликта оказываются как различного рода дискурсы – языки в общесемиотическом смысле слова, так и собственно лингвистические системы. Пример первого рода: «Впрочем, к чему лукавить с самим собой? История привлекала Николаса не как научная дисциплина, призванная осмыслить жизненный опыт человечества и извлечь из этого опыта практические уроки, а как увлекательная, завораживающая погоня за безвозвратно ушедшим временем. Время не подпускало к себе, ускользало, но иногда свершалось чудо, и тогда на миг удавалось ухватить эту жар-птицу за эфемерный хвост, так что в руке оставалось ломкое сияющее перышко.
Для Николаса прошлое оживало, только если оно обретало черты конкретных людей, некогда ходивших по земле, дышавших живым воздухом, совершавших праведные и ужасные поступки, а потом умерших и навсегда исчезнувших. Не верилось, что можно взять и исчезнуть навсегда. Просто те, кто умер, делаются невидимыми для живущих. Фандорину не казались метафорой слова новорусского поэта, некоторые стихи которого признавал даже непримиримый сэр Александер: “…На свете смерти нет. / Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо / бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят. / Есть только явь и свет, / ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. / Мы все уже на берегу морском, / и я из тех, кто выбирает сети, / когда идет бессмертье косяком”» (с. 9).
Эпитет «новорусский», имеющий в современном русском языке значение, никак не охватывающее творчество цитируемого в книге Арсения Тарковского, употреблен для его характеристики фандоринским отцом, для которого катастрофическая точка отсчета – революция 1917 года: в этой системе координат и «классик» – хранитель традиции Арсений Тарковский оказывается «новорусским» стихотворцем. Таким образом демонстрируется релятивность точек отсчета, систем координат и оценок в принципе.
Подобным образом и название «Челси», в речи Николаса должное нести коннотации ‘классическая английскость’ и противопоставленное новорусскому сленгу, российский читатель романа (помнящий не столько об этом топониме, сколько об одноименном футбольном клубе, который приобрел олигарх Роман Абрамович) воспринимает с семантическим ореолом ‘новорусскость’: «Николас любить щегольнуть перед какой-нибудь русской путешественницей безупречным московским выговором и знанием современной идиоматики. Неизменное впечатление на барышень производил прекрасно освоенный трюк: двухметровый лондонец, не по-родному учтивый, с дурацкой приклеенной улыбкой и безупречным пробором ровно посередине макушки – одним словом, чистый Англичан Англичанович – вдруг говорил: “Милая Наташа, не завалиться ли нам в Челси? Там нынче улетная тусовка”» (с. 6–7).
Примеры второго рода (весьма многочисленные) – конфликтное сосуществование литературного русского языка и современного криминального арго, а также макароническая поэтика немецких/старорусских (в линии Корнелиуса) и английских/русских (в линии Николаса) фрагментов. Лингвистический контраст может указывать на взаимонепроницаемость, закрытость двух сополагаемых культур, как в случае с размышлением Николаса о посещенной им родине предков: «В кромешном мраке, в стране of no return (по-русски так не скажешь), вдруг зажигался огонек, источавший слабые, манящие лучи. Сделай шаг, ухватись за эти бесплотные ниточки, и, может быть, тебе удастся схватить Время за край черной мантии, заставить его возвратиться!» (с. 15).
Или как в случае с признанием, сделанным Корнелиусу боярышней Сашенькой Матвеевой: «– Мне всё ведомо, – стремительным шепотом заговорила боярышня. – Батюшка сказывал. Уезжаешь? Что ж, дай тебе Бог, Корней, счастья сыскать. А я и так знала, что нам с тобою не судьба. Раньше я больно высоко летала, теперь вот вниз паду, о землю разобьюсь. Прощай, mon amour impossible. По-русски-то так и не скажешь, стыдно.
Сашенька обхватила высокого мушкетера за шею, быстро поцеловала в губы, и прежде чем растерянный Корнелиус успел ответить на объятье, выбежала из залы прочь» (с. 379).
И далее – в размышлении ошеломленного фон Дорна: «Капитан вздохнул и замотал головой, отгоняя непрошеное видение: серые глаза Сашеньки, когда они посмотрели на него в упор, переносица в переносицу. Mon amour impossible…
В последнем примере «цивилизованное» и «варварское» становятся предметом игровой инверсии: немец Корнелиус отождествляет себя с миром дикости (с крокодилом из «арапской» притчи), москвитянка боярышня Матвеева, галантно изъясняющаяся по-французски, олицетворяет начало «культуры». Тем самым вновь утверждается идея релятивизма систем ценностей и культур.
Другой пример проявления такого релятивизма – фрагмент, в котором фон Дорн рассуждает о варварском обычае московитов зарывать заживо в землю женщин-мужеубийц. Корнелиус «вспомнил, как купцы рассказывали про жестокий обычай московитов – жену, что убьет мужа, не жечь на костре, как принято в цивилизованных странах, а закапывать живой в землю, пока не издохнет» (с. 70–71).
Читатель, несомненно, обе казни должен оценить как равно «варварские» и бесчеловечные.
Так же релятивен и статус языковых стилей. Для Николаса криминальный жаргон – предмет любопытства и коллекционирования. Вынужденный изъясняться с проводником на этом наречии после ограбления, акунинский персонаж предварительно изучил блатную лексику по специальному блокнотику: «Николас положил неприятному человеку руку на плечо, сильно стиснул пальцы и произнес нараспев:
– Борзеешь, вша поднарная? У папы крысячишь? Ну, смотри, тебе жить. [“Борзеть” = терять чувство меры, зарываться; “вша поднарная” (оскорб.) = низшая иерархия тюремных заключенных; папа = уважаемый человек, вор в законе; “тебе жить” (угрож.) = тебе не жить.]
Николас никогда не видел, чтобы человек моментально делался белым, как мел, – он всегда полагал, что это выражение относится к области метафористики, однако же проводник действительно вдруг стал совсем белым, даже губы приобрели светло-серый оттенок, а глаза заморгали часто-часто.
– Братан, братан… – зашлепал он губами, и попытался встать, но Фандорин стиснул пальцы еще сильней. – Я ж не знал… В натуре не знал! Я думал, лох заморский. Братан!
Тут вспомнилась еще парочка уместных терминов из блокнота, которые Николас с успехом и употребил:
– Сыскан тебе братан, сучара. [“Сыскан” = сотрудник уголовного розыска, шире – милиционер; “сучара” (презр.) = вор, поддерживающий контакты с милицией.]
Здесь важно было не сфальшивить, не ошибиться в словоупотреблении, поэтому Николас ничего больше говорить не стал – просто протянул к носу злодея раскрытую ладонь (другую руку по-прежнему держал у него на плече).
– Щас, щас, – засуетился проводник и полез куда-то под матрас. – Все целое, в лучшем виде…
Отдал, отдал все, похищенное из кейса: и документы, и портмоне, и ноутбук и, самое главное, бесценный конверт. Заодно вернул и содержимое бумажника мистера Калинкинса.
Ведьмовской лес дрогнул перед решимостью паладина и расступился, пропуская его дальше.
Можно было объяснить свершившееся и иначе, не мистическим, а научным образом. Профессор коллоквиальной лингвистики Розенбаум всегда говорил студентам, что точное знание идиоматики и прецизионное соблюдение нюансов речевого этикета применительно к окказионально-бытовой и сословно-поведенческой специфике конкретного социума способно творить чудеса. Поистине лингвистика – королева гуманитарных дисциплин, а русский язык не имеет себе равных по лексическому богатству и многоцветию. “Ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! – думал Николас, возвращаясь в купе. – Нельзя не верить, чтобы такой язык не был дан великому народу”» (с. 48–49, курсивом даны авторские пояснения, они же выписки из николасовского словарика русского арго).
В ироническом модусе повествования успехом Фандорина комически подтверждается ценность лингвистических изысканий. (Дополнительный комический игровой эффект основан на тождестве фамилии английского профессора-языковеда и фамилии российского певца Александра Розенбаума – известнейшего исполнителя блатных песен.) А итоговая мысль Николаса, поданная как его собственный вывод, – не что иное, как цитата из хрестоматийно известного стихотворения в прозе «Русский язык» И.С. Тургенева, имевшего в виду отнюдь не воровское наречие.
А в конце романа тот же криминальный сленг в устах профессионального наемного убийцы звучит уже как нормальная, нейтральная речь: «– Что, гнида, узнал сердечного друга? Узнал. И навалил в портки. Правильное решение. – Шурик убрал руку, брезгливо вытер о рубашку. – Захотел Седого кинуть? Зря, Макс, зря. Сам навел, сам семафорил, немалые бабульки схавал, а после придумал для себя скрысятничать? Обиделся на тебя Седой, жутко обиделся» (с. 352).
В известном смысле оба путешествия – и Корнелиуса фон Дорна, и его потомка – могут быть описаны посредством такой категории, как «трансфер». Я вынужден оговориться, что использую при анализе акунинского романа термин «трансфер» (насколько это делаю) скорее метафорически, чем строго терминологически. Тем не менее это не чистая условность. Во-первых, роман построен на соотнесенности двух временных планов: XVII века, царствования Алексея Михайловича, – к этому времени относится история приехавшего в Россию Корнелиуса фон Дорна, и настоящего, в котором разворачиваются приключения его потомка Николаса Фандорина. Два плана (две истории) обнаруживают очень высокую (превосходящую меру случайности и правдоподобия) меру изоморфности, так что можно говорить или о трансфере прошлого в настоящее, или, наоборот, о перемещении современности в XVII столетие.
Причем для сходных событий выбирается одна и та же лексика – о грабителях и прежде, и ныне говорят «пошаливают»; слово дается в латинской транслитерации – с точки зрения языкового сознания героев. Случайный попутчик Николаса латвийский коммерсант Айвар Калинкинс предостерегает: «– После паспортного контроля и таможни мы с вами запрем дверь на замок и цепочку, потому что… пошаливают. – Мистер Калинкинс произнес это слово по-русски (получилось: because they there… poshalivayut), пощелкал пальцами и перевел этот специфический глагол как “hold up”. – Настоящие бандиты. Врываются в купе и отбирают деньги» (с. 20–21).
Чуть дальше это же словечко употребляет в разговоре с ограбленным Николасом проводник поезда Рига – Москва: «– Это запросто, – сказал он, глядя на пассажиров безо всякого интереса. – Пошаливают. (Снова это непереводимое ни на один известный Николасу язык слово!) Железная дорога за утыренное ответственности не несет. А то с вами, лохами, по миру пойдешь» (с. 45).
В первом из вышеприведенных примеров дополнительный (комический) игровой эффект создается фамилией латыша-русофоба: она либо созвучна со словом «калинка», либо от него производна (калинк-ин-с). Если такое предположение справедливо, то собеседник Николаса оказывается русским по происхождению, к фамилии которого, по правилам образования латышских фамилий, прибавлен необходимый грамматический элемент «-с». Так или иначе, «Калинкинс» аукается с «калинкой» – затертым «брендом» «русскости» («калинка-малинка» из хрестоматийной народной песни).
Происходит и трансфер реалии из настоящего в прошлое: Корнелиус фон Дорн узнает, как зовут в России завсегдатаев кабаков, – пьецухи. (Пьяниц на самом деле называли «питухи».) Слово дается сначала в латинской транслитерации, а затем уже по-русски, явно отсылая к фамилии современного русского прозаика Вячеслава Пьецуха; фрагмент испещрен примерами межъязыковой игры – транслитерацией латиницей специфических для Корнелиуса русизмов и включением в прямую речь персонажа родной для него немецкой лексики: «Перед тем как подняться на крыльцо кабака (по-туземному kruzchalo) Корнелиус взял из поленницы суковатое полено.
Пропойцы (по-русски pjetsukhi) оглянулись на голого человека с интересом, но без большого удивления – надо думать, видали тут и не такое. Двух прислужников, что кинулись вытолкнуть вошедшего, фон Дорн одарил: одного с размаху поленом по башке, другому въехал лбом в нос. Потом еще немного попинал их, лежащих, ногами – для острастки прочим, а еще для справедливости. Не иначе как эти самые подлые мужики его, одурманенного да ограбленного, отсюда и выволакивали.
Кабатчик (по-русски tszelowalnik) ждал за прилавком с допотопной пистолью в руке. От выстрела капитан увернулся легко – присел. После ухватил каналью за бороду и давай колотить жирной мордой об стойку. И в блюдо с грибами, и в черную размазню (это, как объяснили купцы, и была знаменитая осетровая икра), и в кислую капусту, и просто так – о деревяшку. Удары были хрусткие, сочные – Корнелиус отсчитывал их вслух, по-немецки. Пьецухи наблюдали с уважением, помочь целовальнику никто не захотел.
Сивобородый сначала терпел. На zwei und zwanzig стал подвывать. На dreissig заплевался кровью прямо в капусту. На drei und vierzig перешел на хрип и попросил пощады» (с. 63).
Такую межъязыковую/междискурсную игру можно рассматривать как частный случай интертекстуальности – принципа, присущего постмодернизму par excellence. (Собственно литературными аллюзиями «Алтын-толобас» по сравнению с более ранними произведениями Акунина как раз небогат[1070].) Напомню ставший хрестоматийным пассаж Юлии Кристевой: « Горизонтальная ось (субъект – получатель) и вертикальная ось (текст – контекст) в конце концов совпадают, обнаруживают главное: всякое слово (текст) есть такое пересечение двух слов (текстов), где можно прочесть по меньшей мере еще одно слово (текст). Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуальности, и оказывается, что поэтический язык поддается как минимум двойному прочтению»[1071].
По определению М.Н. Липовецкого, постмодернизм исходит из представления, согласно которому «сама реальность – это всего лишь комбинация различных языков и языковых игр, пестрое сплетение интертекстов. В итоге поиск эквивалентов реальности отступает на задний план, зато вперед выдвигается обыгрывание языковых условностей»[1072].
Поэтика «Алтына-толобаса» вполне соответствует (правда, в упрощенном, «массовом» варианте) «особой структуре постмодернистского образа, проявляющейся на всех уровнях текста: от словесного тропа до мирообраза». По характеристике М.Н. Липовецкого, «[э]то структура, в которой на первый план выходит сам процесс постоянной перекодировки, “переключения” с одного культурного языка на другой, от “низкого” к “высокому”, от архаического к новомодному, и наоборот…»[1073].
Оба путешествия в Россию – Корнелиуса и Николаса – и сами по себе обладают признаками трансфера, как их обозначил в своем докладе на конференции «Трансфер» (Хорватия, Ловран, апрель – май 2010 г.) Йосип Ужаревич. Это именно перемещение из пункта 1 («цивилизованная» Европа) в пункт 2 («дикая» Россия), причем значимо не само путешествие в целом (оно практически не описывается), а лишь пересечение русской границы. То есть пространство между двумя пунктами предстает «пустым». Правда, на первый взгляд оба героя являются субъектами, а не объектами действия, как должно быть при трансфере: и Корнелиус, и Николас сознательно принимают решение и исполняют задуманное. Однако в случае Корнелиуса это вынужденный акт (от безденежья), а исполнение намерения Николаса обусловлено особым стечением обстоятельств: это гибель в кораблекрушении отца и матери – отец был категорически против поездки сына в Россию, вследствие чего Николас становится обладателем значительного состояния, что и позволяет осуществить задуманную поездку; получение старинного русского документа, а также информации о его второй половине, хранящейся в московском архиве, – во всем этом нельзя не увидеть перст Судьбы. Собственно, и сама удивительная похожесть двух историй свидетельствует, пусть и косвенным образом, о том же самом.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Продолжение на ЛитРес
Читайте также
Читая Акунина, стесняешься, что ты русский
Читая Акунина, стесняешься, что ты русский Однако одолеть его труды полностью пришлось позже, когда стал работать книжным обозревателем в одном глянцевом высокооплачиваемом журнале. И тут я столкнулся с тем, что хочешь не хочешь, а писать о Б. А. нужно если не с
«Герой нашего времени» (1838–1840) Состояние русской прозы и повествовательное начало в романе
«Герой нашего времени» (1838–1840) Состояние русской прозы и повествовательное начало в романе Как известно, роман «Герой нашего времени»[89] состоит из повестей, каждая из которых восходит к особым жанровым разновидностям. Повесть «Бэла» представляет собой смесь очерка и
1.1.7. Композиционные метатропы в функциональном пространстве текста и идиотекста
1.1.7. Композиционные метатропы в функциональном пространстве текста и идиотекста Таким образом, порождение художественного текста — это одновременно и экстериоризация эпизодической и семантической памяти в вербальную и далее в связный текст, и интериоризация
Опасения Бориса Слуцкого
Опасения Бориса Слуцкого Разговорный, живой язык — это литературный язык. Вечер в салоне Анны Павловны Шерер, записанный на магнитофон, не был бы похож на рассказ Толстого. Диалоги чеховских пьес — не стенограмма. Однако литературный язык идет вслед за живым языком,
В. Хлебников Голова вселенной. Время в пространстве
В. Хлебников Голова вселенной. Время в пространстве Вот виды нового искусства числовых лубков, творчества, где вдохновенная голова вселенной так, как она повернута к художнику, свободно пишется художником числа; клетки и границы отдельных наук не нужны ему: он не ребенок.
Борис Маршалов ВСЯ ЗЕМЛЯ В НАГРАДУ (заметки о новом романе Бориса Бурлака «Возраст земли»)
Борис Маршалов ВСЯ ЗЕМЛЯ В НАГРАДУ (заметки о новом романе Бориса Бурлака «Возраст земли») 1Верно говорят, что счастливая случайность выпадает лишь на долю упорных, талантливых людей…Накануне октябрьских праздников бригада Степана Дмитриевича Иванова на разведочной
Месть Бориса Джонсона
Месть Бориса Джонсона Норман Спинрад. Русская весна. М.: ТекстАмериканской «новой волне» НФ у нас не везет. То на книжном рынке возникает изуродованный переводчиками Сэмюэль Дилэни, то Филипа Дика пытаются выдать за простого голливудского сценариста. А Норману Спинраду
Чучело Акунина
Чучело Акунина Когда картошка надоедает, хочется апельсинов. Когда апельсины приедаются, хочется совсем уж странного – авокадо, манго, киви и прочей экзотики. Нечто подобное случилось с детективами: насытившись переводными авторами (будь то Рекс Стаут или Джеймс Хедли
Д. Щербаков, Евгений Брандис Комментарий к романам Жюля Верна «Путешествие к центру Земли», «Путешествие и приключения капитана Гаттераса»
Д. Щербаков, Евгений Брандис Комментарий к романам Жюля Верна «Путешествие к центру Земли», «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ ЗЕМЛИПочти на двадцать пять километров над поверхностью Земли поднялся человек в кабине стратостата. Своих
Романы Бориса Акунина и классическая традиция: повествование в четырех главах с предуведомлением, нелирическим отступлением и эпилогом
Романы Бориса Акунина и классическая традиция: повествование в четырех главах с предуведомлением, нелирическим отступлением и эпилогом [1018]ПредуведомлениеМнение о том, что произведения Бориса Акунина, принадлежащие к детективному жанру[1019], являют собой его «высокие»
Лирический субъект в пространстве (сад, небо, дом, лес)
Лирический субъект в пространстве (сад, небо, дом, лес) Целостный, фемининный, декадентско-модернистский и солипсический лирический субъект сонетов Вилькиной локализуется в пространствах, имеющих дополнительные эстетико-философские коннотации. Постоянно повторяющиеся
Проект Б. Акунина «Жанры» как этап в развитии современной беллетристики
Проект Б. Акунина «Жанры» как этап в развитии современной беллетристики Творчество Б. Акунина – явление в литературе конца XX в. симптоматичное, поскольку его возникновение и развитие предельно точно определяет магистральное направление, связанное со стремлением
Соотношение дискретного и континуального во внутреннем пространстве Венеции
Соотношение дискретного и континуального во внутреннем пространстве Венеции Специфика взаимосвязи времени и пространства. — Три уровня вообразимости: от дискретного к континуальному. — Доминантные точки венецианского топоса. — Венецианский лабиринтОрганизация