Золото бунта
 | Осторожно, шок-контент! В данной статье описываются произведения с шок-контентом, близкое ознакомление с которыми может вызвать потерю сна и аппетита, параноидальные состояния, нервный тик, утерю веры в человечество и/или желание вымыть мозг с мылом. Пожалуйста, будьте осторожнее! Беременным, детям и впечатлительным натурам следует проследовать на какую-нибудь другую страницу. |
«Золото бунта, или Вниз по реке теснин» — один из самых известных романов современного российского писателя Алексея Иванова, посвященный жизни на реке Чусовой и особенно жизни самых знаменитых её обитателей — сплавщиков. Впервые был опубликован в 2005 году и выдержал с тех пор множество переизданий, заводились разговоры об экранизации, но в итоге вопрос того, когда её всё-таки снимут, отложен в очень долгий ящик.
Роман отличается крайней натуралистичностью описания быта и нравов постпугачёвской эпохи: в нём много такого, что способно повергнуть в шок читателя, воспитанного в современной морали. Чернуха, топливо ночного кошмара и прочие ужасы в комплекте. Заглядывайте под спойлеры (да и не под спойлеры) на свой страх и риск.
Содержание
Сюжет [ править ]
Осташа решается и найти клад, и пройти Разбойник отуром, чтобы восстановить честное имя отца. Но на клад много охотников — за ним гоняются сплавщицкие старейшины и связанные с ними вожаки раскольничьих толков, государственная власть во главе с Екатериной II тоже положила на него глаз, а ещё по берегам Чусовой доживают свои дни последние вогульские шаманы, у которых свои тайны…
Что такое «барки» и кто такие «сплавщики» [ править ]
Горнозаводская экономика Урала серьёзно зависела в это время от единственного транспортного пути — речного. Самым серьёзным из них была река Чусовая, которую к тому же искусственно «подкармливали» водой из заводских прудов. И по этой пополненной реке каждый год сплавляли по весне огромные гребные полубаржи — барки, в основном с железным грузом. Но Чусовая — извилистая река, по ней стоит множество опасных скал, и чтобы обходить их, требуется большая сноровка. Именно на этом выстроено ремесло сплавщиков — своеобразных лоцманов, знающих фарватер и берега, умеющих командовать гребцами и выводящих их из стремнин, несущих на скалы-бойцы. Работа более чем опасная — в среднем, убивалась о скалы каждая десятая барка — но и денежная: хороший сплавщик дорого брал за свои услуги. Вот таким потомственным сплавщиком и был Осташа.
Алексей
Иванов
ЗОЛОТО БУНТА
ЗОЛОТО БУНТА
Писателю всегда интересно рассказывать о своём романе, потому что роман – это большой личный опыт плюс компетенция как предмет гордости. Но рассказывать не об отношениях героев и моральных выводах, а о том, как произведение сделано – из какого «сора» выросли цветы.
Я расскажу об устройстве своего романа «Золото бунта». Действие его происходит на Урале, на реке Чусовой, через четыре года после пугачёвского восстания, которое Чусовую задело только краешком. В окрестностях Чусовой в то время работало около двух десятков горных заводов, выпускавших чугун, железо, медь и различные изделия вроде пушек. Эту продукцию надо было увезти с Урала в центральную Россию, и гужевые дороги не могли справиться с такой грандиозной задачей. Грузы везли по реке Чусовой в особых судах – барках. Но Чусовая была слишком мелкой для таких крупных судов. Тогда заводчики придумали уникальный способ увеличения глубины реки: один раз в год, весной, они открывали шлюзы заводских прудов и «сливали» пруды в Чусовую, наполняя её выше, чем в паводок. На этой волне и плыли караваны барок – «железные караваны». Такой способ практиковался с 1721 года (строительство первого завода с прудом в бассейне Чусовой) до 1878 года (строительство железной дороги).
Однако при таком способе караваны плыли с очень большой скоростью, а река была извилистая и скалистая. Барки топили друг друга и разбивались о скалы, которые получили название «бойцов». И тогда появилась профессия сплавщиков – капитанов барок, которые знали реку и её течение и могли провести судно невредимым через все опасности. Все поселения на Чусовой обслуживали сплав караванов, а сплавщики стали трудовой элитой.
В романе я описываю один год из жизни такого молодого сплавщика – Осташи Перехода. Его отец был лучшим сплавщиком на Чусовой, но внезапно погиб, разбив свою барку. По слухам, отец Осташи вёз на своём судне «золото бунта» – награбленные сокровища Пугачёва; он имитировал свою гибель, чтобы сбежать с богатствами. И «корпорация сплавщиков» отказывает Осташе в праве занять место отца. Но Осташа знает, что его отец был человеком чести. Осташа начинает расследование гибели отца, потому что мыслит себя в жизни только сплавщиком.
В ходе расследования Осташа выясняет, что «корпорация» контролирует Чусовую и зарабатывает на этом капитал, принимая мзду от заводчиков. И «корпорация» является раскольничьей сектой. Она исповедует некий толк «истяжения», который позволяет человеку извлекать из себя душу без последствий для жизни. Человек без души может совершать любые преступления и оставаться безгрешным. Поэтому «бездушные» сплавщики входят в сношения с нечистой силой местных инородцев – вогулов. Бесы вогулов проводят барки мимо скал, а сплавщики «не берут грех на душу», потому что в это время души у них нет. А отец Осташи никогда не использовал подобные «методы», но был лучшим в своём деле, и сплавщик-конкурент решил его убрать, а попутно завладеть золотом Пугачёва.
Осташа ведёт борьбу один на всех фронтах. Он борется с рекой. Он борется с конкурентом и его подручными убийцами. Он борется с «корпорацией». И он борется с вогульскими бесами. Он честен, отважен и жесток. За ним – только «батина правда». И ему надо не только восстановить доброе имя отца и найти «золото бунта», но понять, как христианину делать непосильное дело, на которое Россию обрекает её бездушная власть.
Было время, когда я работал в туристической фирме и водил группы на байдарках или катамаранах по реке Чусовой. Я откатал 400-километровый маршрут сверху донизу несколько десятков раз и выучил его наизусть. И чем лучше я его знал, тем больше крепло во мне раздражение против туристов. Не раз бывало, что я говорил: «останавливаемся на этой поляне, потому что потом три часа других полян не будет». Но туристы полагали, что местные жители знают реку лучше, чем я, и лезли за советом к какому-нибудь хмельному мужичку с браконьерской сеткой. Мужичок уверенно заявлял: «да тут через поворот у моего племяша покос!» И в результате группа гребла ещё три часа до самой темноты. Однако перебить уверенность приезжих в компетенции местных мне так и не удалось. Не мне одному.
В 1945-1946 годах профессор Уральского университета Михаил Китайник, филолог, организовал экспедиции по окрестностям Чусовой, которые описаны в сказах Павла Бажова. Китайник искал следы фольклора, переработанного Бажовым: отсветы костра Огневушки-Поскакушки и блеск самоцветов оленя Серебряное Копытце. Китайник не обнаружил ни-че-го. Никто из информантов не поведал историй, подобных бажовским. Филологи Урала пытались обнаружить следы бажовских историй несколько десятков лет – и всё равно впустую. Любой желающий может убедиться в этом, если возьмёт сборник «Предания и легенды Урала» (Свердловск, 1991).
Неужели Бажов всё придумал? Но сказы Бажова семантически связаны с древним металлургическим искусством региона – так называемым «звериным стилем». Об этой связи я потом написал статью «Угорский архетип в демонологии сказов Бажова». Эта статья была несколько раз опубликована в местных научных изданиях, её легко найти в Сети. То есть Бажов – интерпретатор, но ни в коем случае не выдумщик. И он сам успел объяснить, почему в фольклоре нет следов его сказов.
При старых заводах Урала, говорит Бажов, существовал некий «институт заводских стариков». Страта старых заводчан, которые помнили сказания тех времён, когда русские рабочие – в первую очередь, рудознатцы, – общались с местными жителями, вогулами, знатоками своих мест. Вогулы делились с русскими не только сведениями о месторождениях, но и сведениями о богах. Бажов записал рассказы «заводских стариков» Чусовой, однако потерял тетради во время скитаний Гражданской войны. Ко времени советской власти вогулы уже давно ушли с Чусовой. Старики умерли. Фольклор остался только в памяти Бажова, единственного заинтересованного слушателя. Очень важным является ещё и то обстоятельство, что с развитием технологий прекращали существование целые профессии. Доменные печи сменились мартеновскими – и исчезли предания, связанные с практикой доменного производства. Ушли в небытие профессии бурлаков, сплавщиков, углежогов, рудознатцев – пропал и их фольклор. Поэтому искать фольклор старого Урала традиционными методами – методами опроса «носителей» – бесполезно. Урал – промышленный регион, и его фольклор эволюционирует вместе с промышленностью. Это в аграрном регионе фольклор сохраняется вместе с вековыми технологиями сельского труда.
Чусовая – ярчайший пример «смены фольклора». Закрылись старые заводы и рудники, завершился сплав «железных караванов» – и рассеялись предания былых форм труда. Нынешние обитатели Чусовой – не рабочие и сплавщики, а пенсионеры, дачники и люмпены, – не являются носителями исторического фольклора. Более того, их кругозор ограничен собственными хозяйственными нуждами – заготовкой дров и сена, сбором ягод, рыбалкой и, порой, воровством у туристов, а потому и знание реки ограничивается только освоенной округой, и всё. Искать «историческую Чусовую» у нынешних жителей Чусовой – всё равно, что спрашивать об инженерии у алжирцев, продающих китайскую сувенирку под Эйфелевой башней.
Личный и культурный опыт сформировали у меня убеждение, что «народный» роман о Чусовой надо писать не на основе общения с «народом», давно утратившим корни, а на основе исторических источников. И это, наверное, уже норма для произведения с амбициями говорить о «национальном». Бажов ещё застал носителей «национального», я – уже нет. И методика воссоздания «национального» – семантическая и культурная реконструкция, а не сбор фольклора. В нынешнее время этнофутуризм художников-индивидуалистов более «национален», чем фольклор, как здравый смысл объективнее опросов ВЦИОМ. Однако очень многие читатели всё равно сочли, что для романа я опрашивал каких-то мифических бабушек в старых деревнях на Чусовой. История с туристами повторилась.
А в романе эта ситуация оформилась в виде императива главного героя: народ таков, каково его дело. Если у народа, как сейчас, никакого дела нет, то и народа тоже нет. Консолидирующее начало нации – совместный культурный проект. Без него нация – просто много деревьев, а не лес.
География как сюжет
Промышленные технологии Урала XVIII-XIX веков в книге «Горнозаводская цивилизация» я назвал «натуральными машинами». Это агрегаты, построенные «из природы». Таковыми являются вододействующие заводы, где вода из прудов вращает заводские механизмы. Такой «машиной» является и сплав «железных караванов» – барок с заводской продукцией. Для этого сплава заводы устраивали на Чусовой раз в год искусственное половодье, цунами, и на его волне плыли суда. «Натуральные машины» по определению связаны с природой, с топографией, а шире – с географией. Пруд не соорудить где попало, и рукотворное половодье не устроить без учёта всей водной сети. Поэтому для романа очень важна география. Я не мог пренебречь значимыми географическими объектами Чусовой и решил обыграть в романе все, что имелись. Я составил список гор, скал, рек, месторождений, пещер, которые важны для региона, и придумал такой сюжет, чтобы каждый объект был выявлен в действии романа. Если это скала – пускай с неё кто-нибудь упадёт; если это пещера – пускай в неё по какой-то причине надо забраться; если это речной перекат – пускай на нём произойдёт какая-нибудь авария. Я сделал структурной основой сюжета не историю, то есть события пугачёвщины на Чусовой, и не технологию, то есть собственно один лишь сплав «железных караванов», а именно географию региона.
И это оказалось актуальным. В новых путеводителях по Чусовой немало географических объектов, которые представлены как «достопримечательности из романа». В Сети есть сайт с маршрутами на базе «Золота бунта». В селе Чусовом появился фестиваль «Чусовая России» и памятники сплавщикам. В региональную историю вернулось понятие «железных караванов» как важной составляющей промышленной инфраструктуры Урала. В конце концов, даже многие местные жители узнали, что, например, железнодорожная станция «Бойцы» называется в честь скал, разбивавших барки, а не в честь неких красных бойцов Гражданской войны.
Бажов или Мамин-Сибиряк?
Самое известное произведение о сплаве «железных караванов» – большой очерк Дмитрия Мамина-Сибиряка «Бойцы». С этим очерком у моего романа отношения сложные. В очерке автор описывает, как он плыл с караваном от пристани Каменка до устья Чусовой. В романе мой герой тоже плывёт от пристани Каменка. Но у меня Каменка – настоящая, а в очерке Мамин-Сибиряк называл Каменкой пристань Усть-Утка, поэтому в романе Чусовая гораздо длиннее, и скал на ней больше. Но не в том дело.
На реке Чусовой сложился социум, который обслуживал сплав караванов: бурлаки, сплавщики, работники пристаней, корабелы. Никто из них ничего не пахал и не сеял. Это социум индустриальный, а не аграрный, хотя люди жили в деревнях. И нелепо слышать о происхождении «Золота бунта» от прозы «деревенщиков». Социум всегда является функцией от того способа производства, которым он кормится. Чусовая с искусственным половодьем – это механизм, и чусовской социум обслуживает механизм. Это люди промышленности, а не деревни; их ценности и мировоззрение порождены индустрией, как и ценности бажовского Данилы-мастера, а не земледелием. Поэтому «бажовская традиция» вела меня к мистике, и мой герой встречает оживших мертвецов и попадает в ирреальное «мленье».
О продолжении «бажовской традиции» в романе сказано прямо, когда тайный толк сплавщиков ставится в один ряд с магией рудокопов, выкопавших и Хозяйку Медной горы, и Каменный Цветок.
Мамонт из Атлантиды
Как я уже сказал, исторического индустриального фольклора на Урале практически не осталось. Бажов уже работал «по памяти», а не с традицией в её «живом бытовании». С позиции классической литературы, писать мне было уже не о чем: нет ни носителей культуры, ни источников информации. Но с позиции постмодерна, ничего страшного: можно всё придумать самому, опираясь на семантику. Я и придумал. Весь мир сплавщиков в романе – это вымышленный фольклор. Но я знаю законы создания фольклора, пусть даже интуитивно, и фольклор я создал из реальной истории и географии.
Многим скалам на Чусовой, исходя из их названий и истории Урала, я придумал миф. Разные «еленкины песни» и «бесы на потесях» – не реальные топонимические легенды, а то, что я придумал сам. Действительных преданий сплава в романе совсем немного, как и в ныне существующем фольклоре. Пришлось придумать и «народную историю» Урала: про Ермака, который сбросил идолов в реку, и про святого Трифона Вятского, который собирает души погибших бурлаков. Я придумал мифы, базовые для индустриальной этики сплава: про «оборотную Чусовую» и про «сплавщицкую тайну». А что поделать? Если Атлантиду нельзя найти, то надо её придумать. Мы живём в культуре постмодерна. Бажову было нельзя, а мне уже можно. Но по тем технологиям, которые были открыты Бажовым.
Моя реконструкция выглядит убедительно не только из-за Бажова. Вымышленную мифопоэтическую картину мира Чусовой XVIII века я снабдил реальным «каркасом» – народной демонологией из книги Владимира Даля «О повериях, суевериях и предрассудках русского народа». Разные Коровьи Смерти, жердяи, карбыши, овинники и анчутки с их повадками и способами обуздания – они «из Даля». Я «привил» к Далю бажовский ген, как к современному слону хотят привить ген мамонта, чтобы получить мамонта. И мамонт получился.
Было то, чего не было
Я не раз встречал похвалы, будто бы «Иванов описал раскольников не хуже Мельникова-Печерского». Это чушь. «Золото бунта» – толстый роман, но из него читатель не уяснит даже основополагающих вещей о старообрядцах: чем, например, часовенные отличаются от поморцев? Я не описывал старообрядцев. Я описывал индустриальный социум Чусовой, и мне необходимо было дать оправдание его культурной самобытности. Самый правильный способ – через религиозную доктрину. Но эту доктрину мне пришлось искусственно усилить, и я придумал особый «чусовской» толк раскольников – истяжельство. Для толка я изобрёл восьмое церковное таинство – истяжение души. На раскольничьем диспуте в романе идеолог толка старец Гермон – лицо, кстати, реальное – обосновывает своё учение сугубо начётническим способом. Но это норма для подобных сообществ.
Превращение сплавщиков в раскольников позволило мне использовать технологию Бажова: впустить в православное мировоззрение русских рабочих мистику местных финно-угров, как это было у реальных рудознатцев, которых ещё называли «чёртознаями», или у литературного Данилы-мастера и его коллег-камнерезов. Дело в том, что маргинальные общины раскольников нуждались в «свежей крови» и принимали к себе инородцев – охотнее, чем единоверцев-никониан. А инородцы привносили в мировоззрение раскольников свои суеверия. Многие исследователи раскола отмечали, что самые дикие убеждения существуют как раз среди раскольников, хотя процент грамотных среди них был куда выше, чем у никониан. В общем, раскольничество для романа стало способом рассказать историю не в формате фэнтези, а в формате реалистического допущения. И когда «Золото бунта» относят к фэнтези, это звучит непрофессионально.
Отдельной художественной задачей была реконструкция сплава «железных караванов» – белое пятно в истории уральской промышленности. Неразработанность этой темы у историков объясняется просто: кроме экономических показателей, которые можно взять из архивов, нужно знать географию рек и нужно понимать устройство деревянного судна. Географию Чусовой я знал по собственной работе, а устройство судна понимал с детства, так как мои родители – профессиональные судостроители, выпускники Горьковского института инженеров водного транспорта. Общую картину судостроения и сплава я обрисовал в небольшой книжке «Железные караваны», которую издал в том же 2006 году, что и роман.
Мир, который я реконструировал, нуждался в своём языке, потому что пространство без номинации – пустота. Для создания языка я воспользовался весьма необычной книгой: П.Н.Верех «Опыт лесоводственного терминологического словаря» (СПб, 1898). Это пособие для лесоводов, химиков и судостроителей. Из него я выписал самые красивые слова. Например: «приплёсок» – пляж; зернистые пески – «сверкуны»; густые заросли – «дерябник»; заповедные территории раскольников – «божелесье». Эти слова ясны по семантике, и они создают нужную атмосферу. И мне искренне непонятно желание иных читателей иметь толковый словарь для «Золота бунта». Когда в детстве я глотал романы Жюля Верна, я не нуждался в схеме парусного оснащения корабля, чтобы понять, что такое «фор стеньга стаксель» или «грот-брамсель». Ну, это какие-то паруса – неважно, какие. Когда читатель требует словарь, он просто не вникает в художественный замысел и не доверяет автору: этот роман надо читать без словаря.
Формально «Золото бунта» – исторический роман. Он имеет строгую датировку: 1778-1779 годы. Последняя дата высечена на «Демидовском кресте», за водружением которого наблюдает главный герой. Но в романе нет никаких исторических событий. Эти годы на Чусовой не примечательны ничем. По сути, «Золото бунта» – исторический роман без истории. Однако время в нём зафиксировано точно: ментальная травма пугачёвщины; уход инородцев; наличие пристаней, рудников и заводов. Впрочем, есть и отступления от правды событий. Капитан Берг – фигура скорее петровского времени, а не екатерининского. Лоты появились только в конце XIX века. Золотодобытчики не использовали «бутары», промывальные станки, – они были изобретены позже. Но все эти тонкости не играют никакой роли.
«В последних строках своего письма…»
И ещё одна вещь, важная лично для меня.
«Золото бунта» стало первым моим романом, написанным в статусе профессионального писателя. К этому статусу я шёл много лет. Сколько себя помню, я всегда хотел стать писателем. Первую повесть я опубликовал в 1989 году, но первую книгу – только в 2003-м. 13 лет я работал «в стол», и за это время написал три романа: «Общагу-на-Крови», «Географ глобус пропил» и «Сердце пармы». У меня не осталось никакой надежды на то, что когда-нибудь я увижу свою книгу, однако я не бросал дело, которое любил. Я жил по принципу римских легионеров: «делай, что должно, и будь, что будет». Но в душе кипел гнев: почему судьба не подпускает меня к тому, для чего я и создан? И в «Золоте бунта» я поставил своего героя Осташу Перехода именно в эту ситуацию. Осташа – прирождённый сплавщик, но его отгоняют от реки и шельмуют. В его душу я вложил собственную ярость. И потому роман про XVIII век для меня в какой-то степени автобиографичен: в нём мои чувства и моя река.
Когда я думал, какой характер дать Осташе, то выбрал характер своего любимого писателя – Виктора Петровича Астафьева, тоже чусовлянина. Но не тот характер, который у чистого мальчика в «Последнем поклоне», а тот, который у автора «Проклятых и убитых», когда сердце обожжено беспризорностью, войной, нищетой и повсеместной ложью. В память об Астафьеве я назвал героя Астафием Петровичем. Астафьев мне помог выстоять, когда меня отвергали, и я должен был сказать ему спасибо.
Алексей Иванов
Альманах «Текст и традиция». Санкт-Петербург. «Росток». 2019. № 7.
Золото бунта (Иванов)
Содержание
Часть 1. Купли житейские [ ред. ]
Урал, край горных заводов, конец 18 века, четыре года спустя после Пугачёвского бунта. Житель деревни Кашки, юный Осташа, сын знаменитого сплавщика Петра, которого все называли Удача-Переход, вспоминает, как три года назад отец придумал смелый способ прохода барки мимо опасной скалы.
Осташа знал, что не было в батиной удаче никакой удачи — только знание, верный глаз, навык, твёрдая рука и крепкая воля. На Чусовой удач не бывает.
Недавно отец разбил барку и пропал без вести. Все свои секреты он успел передать сыну, и теперь тот тоже мечтает стать сплавщиком. Осташа узнаёт, что когда отцова барка разбилась, то все бурлаки спаслись, погиб только колодник, прикованный к ней, а отца не нашли.
Отвоёвывая у мародёров разбитую отцову барку, Осташа впервые слышит, что Переход специально разбил её и скрылся, чтобы втайне выкопать «царёву казну», которую после бунта его заставили спрятать пугачёвский атаман Чика и братья-разбойники Гусевы. Эту таинственную легенду парень услышит ещё множество раз от самых разных людей. Прошедший здесь четыре года назад пугачёвский бунт ожесточил людей; свидетели и воспоминания о нём живы и актуальны.
Осташа из семьи староверов, которых много по берегам реки Чусовой. Для всех отец был порядочным человеком, неподкупным сплавщиком, и сына злит, что отцово имя связывают со злодеями, вроде Пугачева, Чики или местными бандитами Гусевыми. Он собирается продать отцову барку и, осматривая её, замечает, что та продырявлена.
Ночью парень встречает пытаря Бакира, местного дурачка-кладоискателя, сошедшего с ума во время бунта, когда восставшие погубили его семью. Татарин рассказывает Осташе, как ищет клады, а тот вспоминает, что отец, и правда, прятал «золото бунта», но никогда не раскрывал, где. Бакир сообщает парню, что плыл на барке его отца и видел её крушение.
Осташа продаёт барку и плывёт к лучшему после отца сплавщику Колывану Бугрину, который и распространяет позорящие память отца слухи. Здесь он знакомится с детьми сплавщика: красавицей Нежданой и мальчиком Петрунькой, которых отец обижает. Герой угрожает Колывану, а тот повторяет грязные слухи и избивает парня.
Избитый и больной, Осташа плывет домой. В бессознательном состоянии его подбирают люди леса, вогулы из деревни: старик Шакула и девушка Бойтэ. Вогулка-знахарка излечивает парня.
Старик не любит русских, некогда захвативших Урал и нещадно эксплуатирующих его ресурсы. Осташа не согласен с вогулом, потому что металлургические заводы «кормят» население русских прибрежных деревень. Старик рассказывает, почему Чусовую прозвали рекой теснин — скал. Ими стали древние вогульские боги, чьих деревянных идолов покоритель Сибири Ермак приказал бросить в реку; теперь они мешают проходу русских барок и топят сплавщиков и бурлаков.
Осташа гостит у гостеприимных вогулов, они с Бойтэ симпатизируют друг другу. Четыре года назад девушку развратили пугачёвцы, теперь она не может рожать и отдаётся за деньги русским мужикам, но спать с Осташей за деньги отказывается.
Следя за девушкой в лесу, Осташа внезапно узнаёт в одном из её любовников Яшку Гусева, считавшегося мёртвым уже 4 года. Герой стреляет в него, но только ранит. Яшка теряет котомку, в которой Осташа обнаруживает нательные именные крестики сплавщиков и грамоту. Парень догадывается, что преступник скрывается у старцев-раскольников на Весёлых горах, в скиту.
Осташа возвращается домой, в Кашку, и допрашивает Макариху, мать братьев Гусевых. Та признаётся, что её старший сын жив и она знала об этом, но скрывала. Она называет имя Ипата Терентьева, знающего тайну зарытого «золота бунта».
Осташа отправляется на поиски Ипата, в этом ему может помочь поп Флегонт, друживший с его отцом. Прочитав грамоту, поп предполагает, что Перехода убили из-за клада, за которым идёт охота и который никому не даёт покоя: ни старцам из скитов, ни сплавщикам, ни бандитам. Флегонт предполагает, что с помощью снятых нательных крестиков старцы-раскольники-истяжельцы шантажируют сплавщиков и управляют сплавом.
Осташа идёт к хозяину сплава Конону Шелегину и просит определить его в сплавщики. Девяностолетний Конон, чьё слово на Чусовой решает всё, повторяет сплетни про Перехода и грубо отказывает герою. Он намекает, что если Осташа найдёт спрятанный клад и отдаст ему, то тогда ему разрешат водить барки.
Парень понимает, что все его толкают на поиски золота, которое отец запретил искать. Осташа подозревает, что старик причастен к гибели отца, и гордо отказывается унижаться перед ним. Отец никогда не зависел от Конона и никого не боялся. Уходя, парень говорит старику про найденные у Яшки крестики.
Домой Осташа возвращается на лодке с приказчиком Федькой и молодым сплавщиком Алфёром. Тот советует парню идти в скиты к раскольникам-истяжельцам на поклон, чтобы его взяли в сплавщики. По словам Алфёра, Конон послушается старцев, потому как зависит от них. Но Осташа не собирается менять веру ради работы.
Бурлаки Алфёра напиваются и сажают лодку на мель. Здесь Осташу подстерегает Чупря Гусев, ещё один воскресший разбойник, и, ошибившись, убивает вместо него Алфёра. Парень переживает и понимает, что Чупрю послал Конон отобрать сплавщицкие крестики. Осташа клянётся раскрыть тайну «золота бунта» и доказать порядочность отца, не тронувшего этот клад.
Приказчик Федька просит героя довести лодку до Илима.
Часть 2. Тайна беззакония [ ред. ]
Впервые Осташа самостоятельно ведёт лодку, повторяя молитву сплавщиков. Он горд, что доставил людей и груз в целости и сохранности, как некогда отец — лучший на Чусовой. Парень много думает о своём ремесле, где «вместо веры — наука, уменье», без которых невозможно провести барку по бурной реке и остаться в живых.
Правда веры в работе сплавщицкой будет поважнее всего прочего. Без веры и душу не спасёшь А без души нет работы сплавщика, потому что наука ведёт, а вера хранит.
Парень вспоминает наставления отца. Тот всегда хотел от сына «чтобы и Осташа честным сплавщиком стал».
Купец Сысолятин предлагает Осташе стать будущей весной его сплавщиком, тот с радостью соглашается, предчувствуя исполнение своей мечты.
Парень едет в скиты, к старцу Гермону, чтобы увидеть Ипата, который причастен к спрятанному золоту. На лесной поляне при большом стечении народа происходит религиозная дискуссия про истяжельчество — религиозный толк, к чему Осташа остаётся равнодушен. Потом старец изгоняет бесов из девушки, которая оказывается дочерью Ипата, разыскиваемого Осташей.
От смерти парня спасает дырник (человек, молящийся Богу без посредников и икон) Веденей и уводит его на Костер-гору, где живёт с одичавшим сыном. В глухом лесу, где нет рек и дорог, Осташа чувствует себя потерянным и беспомощным; он опасается, что не найдёт дороги домой, а отпускать дырник его не хочет, пока герой не отдаст ему душу.
Обманув Веденея и убив его сына, Осташа сбегает с горы, выбирается к реке и в деревне встречает знакомого артельщика Федота, добывающего руду. Парень остаётся на руднике у деловитого рудокопа до зимы. Здесь, среди простых и приветливых людей он отходит душой от тайн и преступлений.
Осташа возвращается в Кашку, где встречает Неждану, о которой часто вспоминал. Девушка оскорбляет его. Встреченный Колыван предупреждает Осташу, что Неждана просватана за внука Конона. Всё это подталкивает парня к отчаянному поступку: желая наказать и Колывана, и его дочь, Осташа тайно пробирается в баню к Бугриным и насилует девушку. Неждана не обижается на парня, а признаётся ему в любви.
Они долго разговаривают; девушка рассказывает всё, что знает о пугачёвском золоте, так как во время бунта она многое слышала и видела. С помощью Нежданы парень приходит к выводу, что Колыван причастен к тайне клада. Именно он договорился с гарнизоном, чтобы бандита Сашку Гусева посадили на барку Перехода, а сам отдал тому ключ от кандалов. Осташа удивляется проницательности девушки, так как сам пока мало что понимает в прошлых тайнах.
Осташа плывёт в Екву на свидание с Бойтэ, запавшей ему в душу. Там от старика Шакулы он узнаёт, что скитский старец Гермон, Конон и выжившие братья Гусевы связаны между собой и командуют сплавом. Все их боятся, включая Шакулу, колдующего для них.
Бойтэ ведёт Осташу в капище вогульских богов, где она камлает (колдует). Молодые люди признаются друг другу в любви, но девушка не может быть с Осташей. Она верит, что Шакула украл у неё душу, а без души она опасна для любимого. Она просит потерпеть до весны, когда придумает, как освободиться от старика.
Осташа собирается выгнать из дома Макариху, которую не любит, и та доносит на него капитану Бергу, начальнику гарнизона. Тот велит арестовать парня за то, что тот якобы знает, где спрятано «царёво» золото. Осташу сажают в подвал конторы в Илиме, где до пугачёвского бунта сидели проворовавшиеся братья Гусевы.
Рассказана история семьи Гусевых, которые сыграли роковую роль в жизни Осташи и его отца. В Кашке их считали подменёнышами — отродьем нечистой силы. Сашка, Яшка, Куприян-Чупря и дурачок Малофейка были любимчиками матери — Макарихи. Власть определила их держать постоялый двор и кабак.
Братья-пьяницы были вороватыми и драчливыми, наводили страх на деревню. Свою сестру-подростка Лушу они продали постояльцам, но та вырвалась и убежала от них. Защитил её Переход, не побоявшись гнева Гусевых. Он выкупил девушку и взял к себе жить, так как был вдовцом. Перед бунтом Луша трагически погибла.
Всё это вспоминает Осташа, сидя в погребе.
Часть 3. Расседины земные [ ред. ]
Несколько недель Осташа сидит взаперти, пока к нему не подсаживают знакомого — пьяного приказчика Федьку со сплава. Соскучившийся по общению, парень рассказывает тому про клад, и неугомонный Федька начинает мечтать о «золоте бунта».
Осташа и Федька, теперь беглые воры и поджигатели, долго и тайно пробираются домой. По дороге они подворовывают, чтобы не умереть с голоду зимой. Благодаря неунывающему и весёлому оптимисту Федьке, они благополучно избегают погони и опасностей.
Приказчик встречает свою артель и остаётся в ней, а Осташа идет к Конону расспросить про Гусевых. Парень находит тайное подземелье, где Конон скрытно встречается с лихими людьми, купцами, заводчиками, старцами и правит сплавом. Осташа проникает туда и слышит разговор старика с помощником о сплаве: всё и всех можно купить.
Потом Конон обнаруживает парня. Они ведут философский спор о совести и правде. Конон уверяет, что Переход погиб по своей собственной вине, потому как хотел жить праведно среди неправедного народа. По мнению старика, люди не заслужили ни добра, ни правды.
Так что знай: не бывает такого добра. Есть зло во имя добра и просто зло. Может, к твоему времени господь нас и помилует — иначе будет.
Осташа нравится Конону своими дерзостью и отвагой. Тот предлагает парню занять его место после его смерти, но герой отказывается, так как хочет сберечь в чистоте свою душу.
Осташа едет к капитану Бергу, местному командиру гарнизона. Рассказывает ему историю «золота бунта» и просит не считать себя беглым вором. Капитан заинтересовывается спрятанным кладом и предлагает Осташе повести солдат в скит и арестовать Яшку Гусева как настоящего злодея.
Ефимыч стреляет во врагов, угрожающих парню; из-за этого пещера обваливается, а Яшка убивает сержанта. Чудом выбравшийся из-под обвала, озлобленный парень преследует беглецов. Он проходит сквозь мление, говорит с мертвецами, зовущими его с собой, настигает Яшку в тайной пещере и убивает. Осташа находит труп Шакулы, убитого Гусевым. Бесчувственного парня Бойтэ привозит к себе.
Любовники, наконец-то, вместе. Во время долгого страстного секса девушка признаётся, что она ведьма, своим колдовством погубила врагов и защитила возлюбленного. Бойтэ призывает Осташу занять место Конона на Чусовой, а она станет помогать ему вогульским бесовством. Истинно верующему герою претят эти откровения, он бежит прочь, хотя и влюблён в вогулку.
В разорённом доме под трупом повесившейся при известии о гибели сына Макарихи Осташа горюет о своей сломанной жизни. К нему приходит Пугачёв, держа отрубленную голову в руках, и обвиняет его в смерти связанных с ним невинных людей. В бреду герой пытается спорить с призраком, доказывая, что он не злодей, а только ищет «батину» правду. Привидение ведёт его к реке, пытаясь утопить, и в этот момент Осташу находит приказчик Федька и сообщает, что нашёл ему работу сплавщика.
Часть 4. Железные караваны [ ред. ]
Весной в деревне Каменка судостроитель Кафтаныч строит барку, которую поведёт Осташа. Парень изменился после всех перенесённых испытаний.
Люди для Осташи сделались словно прозрачные: всех чуть ли не насквозь видно живых, и мёртвых — без различия. Всё, что есть в душе у человека, стало явно.
Осташа много размышляет о прожитом без отца годе: «Не было в батиной душе тайны, потому что не было в его жизни беззакония. Оно только в чужой жизни было… Когда оно батю задело — сразу и убило…». Парню жаль, что за год он так и не узнал, кто погубил отца.
Наслушавшись толков о дурной славе Осташи, старый плотник симпатизирует ему и предупреждает о способах повреждения барки нанятыми провокаторами. Герой вспоминает, что отцова барка тоже была повреждена, продырявлена, поэтому и затонула. Вместе они проверяют лодку и благополучно спускают её на воду. Осташа волнуется, впервые став сплавщиком. На барке груз железа, сорок бурлаков, Бакир, Федька и Никешка — Осташин друг.
К своему удивлению, парень замечает на сплаве Колывана, нанявшегося за меньшую, чем обычно, плату. На его барке плывёт разбойник Чупря. Один из бурлаков, Поздей, настраивает остальных против Осташи, оболгав его.
Это драматическое плавание происходит со множеством приключений и опасностей. Поздей сперва пытается стукнуть барку о скалу. При попытке спасти лодку погибает Бакир. Перед смертью он признаётся, что это он год назад продырявил барку Осташиного отца по приказу Колывана. С берега в Осташу стреляет Чупря. Бурлаки все меньше доверяют своему сплавщику.
Часть 5. Бреющие воды [ ред. ]
Сплав оказывается очень непростым, на глазах Осташи разбивается несколько барок, но его мастерство помогает преодолеть грозную реку и теснины. При попытке отвязать лодку на привале, погибает Поздей, Осташа и Федька предотвращают беду.
Приказчика убивает Чупря, перепутав его с Осташей. Часть бурлаков покидает парня, посчитав его бедовиком.
Ночью на привале к парню прибегает избитый отцом Петрунька Бугрин и предупреждает, что Колыван попытается стукнуть его барку своей и утопить. Также он рассказывает, что Неждана сбежала от отца и жениха. Подготовленный Осташа сам таранит лодку врага, но опытный Колыван спасает барку.
У одной из скал к герою внезапно приходит озарение: он разгадывает замысел отца и предполагает, где тот спрятал клад. Видя, что Колыван и Чупря сходят с лодки и направляются к пещере с золотом, взволнованный Осташа разбивает барку и выбирается на берег. На опасном пути по скалам на его глазах гибнет Никешка.
Рассорившиеся Колыван и Чупря принуждают парня искать клад вместе с ними. Сначала Осташа убивает Чупрю, потом толкает в реку Колывана. Перед смертью тот признается, что найти золото его заставили старцы-истяжельцы, отобрали родильный крест, в котором его душа.
Найдя бочки с золотом, парень прячет их и, опустошённый от потерь и переживаний, возвращается домой. Там ждут его Петрунька и Неждана, родившая от него сына. Мальчика называют Петром, как Осташиного отца.
