panoramov
panoramov мой чай — моя крепость
Слова Б. Даева. Кто это — никто не знает. Загадка. Фамилия болгарская, похоже. Иногда всплывает имя Борис. Кто Вы, Борис Даев?
Песня в песне. О тюльпане, о птице. «Пил горькое пиво, улыбаясь глубиной души, так редко поют красиво. » Молодцы, матросы — спели так красиво, что парню понравилось. Даже в море захотел уплыть.
И тут наконец Пятачок понял, каким он был глупым Пятачком. Ему стало так стыдно, что он стремглав помчался домой и лег в постель с головной болью, и в это утро он почти окончательно решил убежать из дому и стать моряком.
. вдруг Кристофер Робин начал рассказывать Пуху всякие интересные вещи — про людей, которых называют Королями и Королевами, и про еще каких-то, которые называются Купцами, и про то место, которое называется Европа, и про потерянный остров посреди моря, куда не приходят корабли, и как сделать Насос (если нужно), и как в Рыцарей посвящали, и какие товары мы получаем из Бразилии.
. Что же стало с детьми Даева, какой была дальнейшая их судьба? Его сын Аркадий умер (или погиб) в 23 года.
Борису было 28 лет, когда его не стало, судьба его тоже неизвестна. Мы также не знаем, оставили ли они после себя потомство. Что касается дочери Нины, то она унаследовала от отца кроме дворянского титула, титул «дочери врага народа».
http://tyarlevoclub.ru/zhiteli/zhiteli-tyarlevo/daev-arkadiy-pavlovich-1611502425.html
P.S. По ссылке:
«Из репертуара Александра Вертинского. Первая запись на пластинку – фирма «Парлофон», Германия, 1930-1931 гг., 79138.»
Edited at 2021-08-10 02:20 pm (UTC)
Конечно, вероятность случайного совпадения остаётся. Но так как время примерно совпадает, то возможно это тот самый Б. Даев, который написал стихи, положенные на музыку Вертинским.
>В любом случае, благодарим творческо-краеведческий клуб Тярлево за память.
Присоединяюсь к благодарностям.
Матросы мне пели про остров, где растет голубой т
Хороший портрет юного Бориса Даева
Какой высокий лоб и во взгляде что-то ангельское! Фотограф был профессионалом, сделал художественный портрет.
Edited at 2021-08-10 02:36 pm (UTC)
Такое одухотворенное лицо.. Кедр, ведь он мог сочинить эти строчки:
. Гитара аккордом несложным
Заливала пробелы слов,
Напомнила неосторожно,
Что музыка – как любовь.
Борис Даев
Мог, он мог. Красивые слова. Вертинский тоже, кстати, любил «заливать пробелы».
У него в «Маленькой балерине»:
.
всегда нема, всегда нема
.
чем я сама [тут пробел] (а музыка повторяет «парам-парам» как в рифмованной строчке)
Edited at 2021-08-10 03:49 pm (UTC)
Забыла вчера добавить, что нашлась не только статья в Царскосельской газете.
Ещё интересная подробность обнаружилась случайно.
Перелистывала воспоминания Вертинского «Дорогой длинною» (очень искренние, откровенные и безжалостные по отношению к себе, друзьям и знакомым), и из главы «Юность в Киеве» следует, что в числе его друзей значится Эдя Бурковский:
. Был ещё Эдя Бурковский — неудачный баритон с вечным катаром горла, с какими‑то полипами на связках, мешавшими ему сделать «мировую карьеру». Он только лечился, но не пел.
Иногда мы голодали все вместе, иногда жили получше (когда кто‑нибудь получал деньги), бродили по Киеву, спорили до одури, писали, читали, пели, говорили, декламировали, но ничего не могли сделать, чтобы пробиться в люди.
Edited at 2021-08-11 12:11 pm (UTC)
девичья фамилия Бурковская
Эдя, видимо, их племянник (для брата слишком молод?) или ещё более дальний родственник.
Вертинский. Перед этой песней враг не устоит
130 лет А.Н.Вертинскому
…Александр Вертинский терпеть не мог английский язык: самый звук английской речи вызывал в нём некую лингвистическую брезгливость. А между тем, с 1934 года поэт пребывал в США и, живя с волками, ему волей-неволей приходилось выть по-волчьи. И хорошо, когда дело ограничивалось только отрывочными фразами, без которых не обойдёшься в быту, но однажды Вертинскому предложили сняться в Голливуде, в большой роли с обилием текста. Можно было бы сразу отказаться, но… Жить-то на что-то надо! Он принял предложение – и тут же пожалел об этом: не ложились ни на сердце, ни на память англоязычные монологи. Тогда Марлен Дитрих — его давняя приятельница — сказала Александру Николаевичу так:
— Ваше отвращение к английскому присуще любому нормальному человеку, но попробуйте всё же преодолеть его. Возьмите себя в руки!
Вертинский очень ценил мнение своей прославленной подруги. Он честно попытался взять себя в руки, но… Не сумел!
Так он и не стал голливудской звездой, — от чего, конечно, проиграл только Голливуд, но никак не Вертинский.
Этого человека воспринимают сейчас, как декадента, последнюю звезду Серебряного века, или как первого русского барда, предшественника того явления, что названо было «авторской песней». А я хочу вспомнить его, как русского патриота. И даже точнее: как советского патриота.
— Звенят, гремят джаз-баны,
И злые обезьяны
Мне скалят искалеченные рты.
Почему же он сам оказался за границей? Александр Николаевич объяснял это своей юношеской любовью к приключениям и дальним странствиям. Ну, может быть, и так, хотя, конечно, более правдоподобным кажется предположение, что его попросту захватил тот водоворот панического бегства, что бурлил на Юге России в 1920-1921 гг. Но даже, если и был некий момент паники, то надо всё же признать, что пришёл в себя Вертинский очень быстро, и уже с 20-х годов начал писать в советские посольства просьбы о разрешении вернуться на Родину, — причём, его нисколько не пугал тот факт, что над Родиной вьётся красный флаг, — скорее это его привлекало.
Да, привлекало, и косвенным образом это доказывает тот факт, что ни в одной его песне вы не найдёте традиционных эмигрантских сетований о «добрых, старых временах», ни в одной вы не найдёте проклятий «победившему хаму».
…Ах, вы вспомнили его песню «То, что я должен сказать», — песню-плач о погибших юнкерах. И вы, конечно, считаете эту песню антисоветской! Хорошо, давайте разберёмся. Как там начинается? –
— …Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
¬— …Закидали их ёлками, замесили их грязью
И пошли по домам — под шумок толковать,
Что пора положить бы уж конец безобразью,
Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать…
Сколько же злого сарказма выливает Вертинский на головы – кого? – большевиков? – нет, «чистой публики», «буржуев», ибо именно они «закидали ёлками» и «замесили грязью» НЕНУЖНО убитых юнкеров, которые, между прочим, умерли именно за их сытую, беспечальную жизнь!
Найдите у Вертинского песню, где бы он столь же яростно высмеивал красных. Не найдёте!
Да, в конце концов, и образ женщины, «швырнувшей в священника обручальным кольцом», — о чём он говорит? Она, заметьте себе, не в красного комиссара швырнула кольцом, а в священника, который, конечно, в гибели юнкеров и не виноват, но в тот момент на кладбище он один был олицетворением правящего режима, — другого не нашлось.
И наконец, страстно любимые, обожаемые всеми русофобами слова о «бездарной стране». А вам не кажется, господа полупочтенные, что слова эти обращены именно к демократической, «керенской» республике, к режиму, на века прославившемуся именно своей редкой бездарностью? Именно февралистская республика на тот момент взяла на себя смелость говорить от имени России…
Словом, если слушать песню о юнкерах, не затыкая уши либеральными бирушами, вы легко различите, что презрение и гнев Вертинского обращены к тем самым людям, которым кричал и Маяковский:
И Маяковского, стало быть, возмущала вопиющая бездарность этой публики… Да уж: «Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь свою отдать в угоду?!»
…Но довольно об этой песне, о погибших юнкерах. Пришло время вспомнить и совсем другие песни, весьма характерные для нашего автора, и, в отличие от его игривых романсов, полные самой неподдельной болью — например, «ЧУЖИЕ ГОРОДА»:
— Тут живут чужие господа,
И чужая радость и беда,
Мы для них чужие навсегда…
Чужим остался для него священный каждому либерала Запад… Ни одной песни, где Вертинский бы смаковал прелести Парижа, Нью-Йорка и т.д. вы у него не найдёте. А зато о Советской России он в эмиграции говорил так:
— А она цветёт и зреет,
Возрождённая в Огне,
И простит и пожалеет
И о вас и обо мне.
Или вот эта песня – «КИТЕЖ», написанная ещё за границей:
— Проклинали. Плакали. Вопили.
Декламировали: «Наша мать…»
В кабаках за возрожденье пили,
чтоб опять наутро проклинать.
А потом вдруг поняли. Прозрели.
За голову взялись: «Неужели
Китеж, оживающий без нас…
Так-таки Великая? Подите ж…»
А она, действительно, как Китеж,
проплывает мимо ваших глаз.
И уже сердец людских мильоны
ждут её на дальних берегах.
И уже пылают их знамёна
ей навстречу в поднятых руках.
А она, с улыбкой и приветом
мир несущая народам и векам,
вся сияет нестерпимым светом,
всё ещё невидимая вам!
По-моему, тут всё сказано совершенно ясно. Всё-таки, Вертинский, — этот, якобы, декадентский, салонный, кабацкий певец, — отлично владел и бичом гневной сатиры и высоким гражданственным пафосом. И — обратите внимание! — о нас с вами тоже сказано в этой песне: советский Китеж, сияющий из прошлого нестерпимым светом, величаво проплывающий мимо наших глаз, — всё ещё невидим нам, ослеплённым нелепыми утопиями 90-х годов.
Говоря о Вертинском, следует хорошо помнить: все годы своей эмиграции он не оставлял попыток вернуться в СССР. Год за годом, почти без надежды, он настойчиво слал в Москву просьбы о возвращении: ничто его не пугало, ни комиссары, ни Сталин, ни публичные процессы… И даже в 1943, когда великая война ещё не разрешилась Победой, когда ещё не с первого взгляда было ясно, чья возьмёт, Вертинский писал Молотову в своей очередной просьбе: «Жить вдали от Родины теперь, когда она обливается кровью, и быть бессильным помочь ей — самое ужасное».
— А настанет время
и прикажет Мать
всунуть ногу в стремя
иль винтовку взять,
я не затоскую,
слёзы не пролью,
я совсем, совсем иную
песню запою.
И моя винтовка
или пулемёт,
верьте, так же ловко
песню ту споёт.
Перед этой песней
враг не устоит.
Всем уже давно известно,
как она звучит.
И за все ошибки
расплачусь я с ней, —
жизнь свою отдав с улыбкой
Родине своей.
Вы, может быть, скажете, что это всё пустые слова? — Ну кто его, певца-декадента, послал бы на фронт? — А вы вспомните, в каком году это было написано… Повторюсь: в этот год никто не знал, когда и чем кончится война, как повернутся события, и не придётся ли «автору салонных песенок» в самом деле «всунуть ногу в стремя»…
А ещё нужно помнить о нём вот что: из всех стихов, написанных о Сталине (а их, конечно, было немало!), лучшие принадлежат Вертинскому. Да, даже в сравнении с Твардовским («Черты портрета дорогого, родные каждому из нас…») или Исаковским («Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе…») – стихотворение Вертинского «Он» выигрывает своей искренностью и неподдельным восхищением перед подвигом этого человека. Когда смотришь сейчас кинохронику Парада Победы, и видишь фигуру Сталина на мавзолее, невольно приходят в голову именно слова Вертинского.
— Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад…
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?
Да, именно об этом думаешь, разглядывая лицо Сталина, каким оно было в тот день: ни торжества победителя, ни гордости военачальника на нём не видно — только плотная завеса нечеловеческой усталости. Вертинский очень чутко подметил это, — что, конечно, было бы невозможно, если бы он просто «выполнял заказ», если бы «стелился перед большевиками».
— Как высОко вознёс он державу,
Мощь советских народов-друзей!
И какую всемирную славу
Создал он для отчизны своей!
Тот же взгляд… те же речи простые…
Столь же скупы и мудры слова.
Над военною картой России
Поседела его голова!
Когда-то в 30-е годы замечательный комсомольский поэт Ярослав Смеляков, кипя молодой бескомпромиссностью, возмущался:
— Гражданин Вертинский
вертится.
Спокойно
девушки танцуют
аглицкий фокстрот…
Я не понимаю,
что это такое?
Как это такое
за душу берёт?
Но ведь брало же и его за душу, если много лет спустя, уже после смерти Александра Николаевича, он написал о пронзительное, полное сочувствия и почтения стихотворение «Пьеро»…
— …Все балериночки и гейши
тишком из песенок ушли,
и стала темою главнейшей
земля покинутой земли.
Но святотатственно звучали
на электрической заре
его российские печали
в битком набитом кабаре…
А он, оборотясь к востоку,
не замечая никого,
не пел, а только одиноко
просил прощенья одного.
Он у ворот, где часовые,
стоял, не двигая лица,
и подобревшая Россия
к себе впустила беглеца.
Там, в пограничном отделенье,
земля тревожней и сильней.
И стал скиталец на колени
не на неё, а перед ней.
…Однажды в разговоре с Маяковским кто-то заговорил о Вертинском. Все присутствующие замерли, ожидая бурной и гневной реакции: с чего бы вдруг Маяковскому хвалить этого эмигранта, автора декадентских песенок? Но Владимир Владимирович неожиданно заговорил о Вертинском тепло, с уважением, и сказал между прочим: «Он – настоящий поэт. Он написал «Алиллуйя, как синяя птица…» Великолепная строчка!»
Сколько таких великолепных строчек, великолепных четверостиший, великолепных песен в наследии Александра Николаевича! Не знаю, есть ли где в России памятник Вертинскому? Кажется, нет. В таком случае, самое время сейчас, в год 130-летия певца поставить такой монумент. У него, кроме всего прочего, подходящий образ для красивой статуи.
Этот романс слишком жесток. Он способен время отправить вспять
В своих воспоминаниях Александр Вертинский подробно описывает свою службу в 68-м санитарном поезде «Всероссийского союза городов»: «Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где-то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки. Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён». В поезде была книга учёта, в которую записывалась каждая перевязка. Так что точно можно сказать, сколько Вертинский сделал перевязок: 35 тысяч. Медбрату Вертинскому поручались тяжелораненные, перевязки легкораненым делали медсёстры.
И медбрат Вертинский, в нарушении всех инструкций, решился провести операцию и извлечь пулю: «Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашёл корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля!»
В это время кто-то тронул Вертинского за плечо. Тот оглянулся. За спиной стоял поездной врач, оценивший операцию медбрата в нескольких словах: «За такие штучки отдают под военно-полевой суд».
Курсирование санитарного поезда через Псков для Вертинского, наконец, закончилось… Вертинский был ранен. В конце концов, закончилась и война. После революции Вертинский отправился в эмиграцию на одном пароходе с Врангелем и Псков хорошо разглядел лишь спустя тридцать пять лет.
Эмиграция Вертинского была особенной. Он познакомился с невероятным количеством знаменитостей. Композиторы (Сергей Рахманинов), учёные (Альберт Эйнштейн), шахматисты (Исаак Болеславский), оперные певцы (Фёдор Шаляпин), голливудские артисты и певцы (Бинг Кросби, Марлен Дитрих, Дуглас Фэрбенкс-старший, Чарли Чаплин) («Я был вполне удовлетворён. Меня окружили друзья. Шаляпин звал ужинать и шутил, что «много не пропьём — только то, что сегодня у тебя в кассе!» Болеславский знакомил меня с Бингом Кросби. Марлен Дитрих расспрашивала о «Казанове» и парижских друзьях. Десятки дружеских рук тянулись ко мне. Приветствия, приглашения, улыбки…»). Вряд ли Вертинский, посетивший Голливуд, в тот момент мог представить, что через какое-то время будет выступать с концертами в городах Остров и Печоры Псковской области. Да что там Остров и Печоры… На Донбассе Вертинский выступал во время обеденного перерыва под землёй – в шахте. Но это будет уже после тяжёлой китайской восьмилетней эпопеи. Он вернулся в СССР в 1943 году из Китая.
Позднее в мемуарах Вертинский иронизировал о том, что западные газеты сообщили, что его, Вертинского, большевики расстреляли сразу же после возвращения в СССР – «на ближайшей приграничной станции». Такое действительно бывало, хотя и не на приграничных станциях (чаще людей отправляли в лагерь). Но здесь был совершенно не тот случай. Сталин, вроде бы, любил слушать записи Вертинского. Советскому вождю он был нужен живым – для пропаганды. В архиве НКВД нашлось письмо осведомителя, в котором говорилось: «Проживающий в Шанхае эмигрантский поэт Александр Вертинский собирается в ближайшее время направиться в СССР. Это большое приобретение для страны, так как Вертинский очень популярен в массах. Он ранее писал упаднические вещи перед революцией и в эмиграции, но сейчас, став на советские рельсы, он пишет чудные, ободряющие стихи». Но в то же время советским певцом, артистом или автором Александра Вертинского назвать было невозможно. Так что большой сцены он не получил, пластинок в СССР не издавал, а жил, в основном, перемещаясь с концертами по провинции.
Цензурой Вертинскому разрешено было исполнять около 30 песен. На его концертах цензор присутствовал неизменно. Считается, что в 1948 году в проекте постановления ЦК ВКП (б), посвящённому борьбе с «упадничеством» в музыке, Вертинского тоже не забыли, но Сталин, якобы, смилостивился, сказав: «Дадим артисту Вертинскому спокойно дожить на Родине». Вместо этого Вертинскому даже вручили Сталинскую премию, но пластинки издавать так и не разрешили. Несмотря на то, что Вертинский в 1945 году сочинил песенку «Он», посвящённую Сталину (««В эти чёрные, тяжкие годы //Вся надежда была на него. // Из какой сверхмогучей породы // Создавала природа его?»). Песенка получилась длинная, но фальшивая, с рифмами типа «него-его»; видно, что писал он явно не порыве вдохновения. В СССР и без Вертинского было кому сочинять песни о Сталине. В 1952 году после одного из концертов в ЦК партии на имя Георгия Маленкова пришло возмущённое письмо-донос (таких писем было много), в котором «коммунистка, работник культурного фронта» Г.Г. Поршнева» строго спрашивала руководителей партии: «. Как мы могли допустить, что этот покойник, издавая запах тления, демонстрировал себя на советской эстраде? Это кажется просто чудовищным».
Как бы это не казалось кому-то чудовищным, но летом того же 1952 года Вертинский приехал с гастролями в Псковскую область, в июне выступив в Острове, Печорах и Пскове. В письме жене он 22 июня 1952 года написал: «Меня тут осаждают поклонники. Присылают цветы и ждут в коридорах. А я отсиживаюсь в номере и, когда они уходят, через чёрный ход выхожу на улицу…»
В гостиничном номере он, коечно, отсиживался, но некоторые достопримечательности Пскова ему всё же посмотреть удалось. Своей жене в письме он рассказывал причудливые истории из жизни средневекового Пскова (про Ивана Грозного и князя Всеволода-Гавриила), сообщая ей и при этом немного напутав: «Здесь в Пскове много для тебя интересного. Вчера смотрел «Довмонтов Кремль» и Покровский собор 17-го века. Потрясающий иконостас высотой 77 метров. Иконы. – невозможной красоты. Уже бледные от времени и нежные. Богородицы – похожи на Уланову в балете. Лёгкие, неземные, парящие в воздухе. И очень много зеленой краски – блеклой, вроде фисташковой. Этот, точно какой-то весенний, фон дает впечатление необычайной легкости и чистоты».
Одно из главных разочарований той поездки Вертинского в Псковскую область – это то, что ему не удалось доехать до Михайловского и Тригорского. Время было, а денег не было («Как я ни прикидывал, попасть туда не удалось. У меня был позавчера свободный день без концерта, и я мог туда поехать, но. один километр на такси стоит 4 рубля, значит, машиной это стоило бы пятьсот туда и пятьсот обратно – тысячу. Этого я не могу себе позволить. А других путей сообщения нет. »). Вертинский обратил внимание, что все церкви, кроме Троицкого собора, закрыты. Бросилось в глаза Вертинскому и то, что в Пскове «особой заботы об этих драгоценных памятниках старины не видно. Некоторые иконы совершенно испорчены чьей-то неумелой реставрацией. Например, икона Николая Чудотворца 12-го века. Сейчас, конечно, не до этого, но когда-нибудь ими займутся – если войны не будет. ».
Александр Вертинский умер через пять лет – в 1957 году в Ленинграде. До последнего ЦК КПСС получала возмущённые «письма трудящихся» по поводу «крайне низкого идейного уровня выступлений Вертинского» и «беспрепятственного звучания на эстрадах сценах упадочно-декадентских, эротических песенок в его исполнении».
Но прекратить гастрольную деятельность Вертинского по провинции в Комитете по делам искусств так и не решились, объяснив, что «Вертинский неисправим». Это была точная оценка и самый большой комплимент. Неисправим.
Не обращайте внимания на слово «баритон» в стихотворном тексте. Я же сочинял и сочиняю, не имея в виду кого-то конкретного. Просто потом выбираю более-менее подходящее по настроению. Сегодня я выбрал это:
Этот романс разбил тишину на две части.
Густой, как гуталин, баритон растрезвонил о прошлом.
Чем плотнее звуки, тем сердца бьются чаще
В своих клетках грудных. И покой отброшен.
Этот романс был немым с рожденья.
Ноты жалко желтели на нижней полке.
Но спустя полвека вдруг пришло предложенье
Отпустить на волю… И взвились потоки,
И вынесли ноты из клетки на волю,
Где музыка, наконец, зазвучала.
Безымянный автор был бы доволен,
Хотя запоздалое вышло начало.
Этот романс слишком жесток.
Он способен время отправить вспять.
Глядя с Запада на Кровосток,
Думаешь: что же в прошлое взять?
Этот романс разбил тишину,
Но не взял на себя вину.
Вертинский с нами
Валерии Демидовой, ученицы музыкальной школы №3.
Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?
Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.
Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы.
Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.
Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой
И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.
В синем и далёком океане,
Где-то возле Огненной земли,
Плавают в сереневом тумане
Мертвые, седые корабли.
Их ведут слепые капитаны,
Где-то затонувшие давно.
Утром их немые кораваны
Тихо опускаются на дно.
Ждёт их океан в свои обьятья,
Волны их преветсвуют звеня,
Стршные их бессильные проклятья
К солнцу наступающего дня.
Ах, где же Вы, мой маленький креольчик,
Мой смуглый принц с Антильских островов,
Мой маленький китайский колокольчик,
Капризный, как дитя, как песенка без слов?
Такой беспомощный, как дикий одуванчик,
Такой изысканный, изящный и простой,
Как пуст без Вас мой старый балаганчик,
Как бледен ваш Пьеро, как плачет он порой!
А вот ещё знаменитый печальный юмор Вертинского, обращенный к маленькому человеку, замученному жизненными обстоятельствами:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам,
Никого теперь не жаль.
И когда Весенней Вестницей
Вы пойдете в синий край,
Сам Господь по белой лестнице
Поведет Вас в светлый рай.
Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.
Нас обманули, нас ложью опутали,
Нас заставляли любить.
Хитро и тонко, так тонко запутали,
Даже не дали забыть!
Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.
Выпили нас, как бокалы хрустальные
С светлым душистым вином.
Вот отчего мои песни печальные,
Вот отчего мы вдвоем.
Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.
Наши сердца, как перчатки, изношены,
Нам нужно много молчать!
Чьей-то жестокой рукою мы брошены
В эту большую кровать.
Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.
Ваш черный карлик целовал Вам ножки,
Он с Вами был так ласков и так мил.
Все Ваши кольца, Ваши серьги, брошки
Он собирал и в сундуке хранил.
Но в страшный миг печали и тревоги
Ваш карлик вдруг поднялся и подрос
Теперь ему Вы целовали ноги,
А он ушел и сундучок унес.
Далее были Прага, Варшава, Лондон. В ресторане на Пикадилли звучала знаменитая песня о пороке:
В послевоенном Берлине Александр Николаевич познакомился со знаменитой певицой и актрисой Марлен Дитрих. Немецкая дива не пропускала ни одного его концерта и сидела на первом ряду. В конце – концов, она попросила русского барда раскрыть тайну, как ему удаётся превратить песню в полноценный спектакль, с пробивающей зал кульминацией. Два таланта нашли друг друга и поплыли на пароходе покорять Америку. У Вертинского начались бесчисленные гастроли по крупнейшим городам США, а Марлен Дитрих он посвятил шутливую песенку:
Вас не трудно полюбить,
Нужно только храбрым быть,
Все сносить, не рваться в бой
И не плакать над судьбой,
Ой-ой-ой-ю!
Надо розы приносить
И всегда влюбленным быть,
Не грустить, не ревновать,
Улыбаться и вздыхать.
Надо Вас боготворить,
Ваши фильмы вслух хвалить
И смотреть по двадцать раз,
Как актер целует Вас,
Прижимая невзначай.
Гуд-бай!
Когда эмигранты покидали Россию, то полагали, что Советская власть ненадолго, что это- наваждение быстро закончится. Однако шли годы, и ничего не менялось. Многие начинали понимать, что старый мир дворянских усадьб, душевных особнячков и прогулок симпатичных детей за ручку с боннами по Летнему саду, исчез навсегда:
Принесла случайная молва
Милые, ненужные слова.
Летний Сад, Фонтанка и Нева.
Вы, слова залетные, куда?
Тут шумят чужие города
И чужая плещется вода.
И чужая светится звезда.
Мы теперь чужие навсегда.
Певца русской интеллигенции стала грызть хандра и ностальгия, которые он топил в вине:
В вечерних ресторанах,
В парижских балаганах,
В дешевом электрическом раю
Всю ночь ломаю руки
От ярости и муки
И людям что-то жалобно пою.
Звенят, гудят джаз-баны
И злые обезьяны
Мне скалят искалеченные рты.
А я, кривой и пьяный,
Зову их в океаны
И сыплю им в шампанское цветы.
А.Н.Вертинский постоянно задумывался о прожитой жизни, ощущая за плечами тяжесть выстраданных лет:
Русская эмиграция уставала от безденежья и неустроенности. Многие стремились поселиться на территориях, которые когда-то принадлежали Российской империи, а теперь стали независимыми странами. Кто уезжал в Финляндию, кто в Прибалтику кто в Польшу. Многие отправились в бывшую Желтороссию, когда-то аннексированную Россией часть Манчжурии. Туда и отправился Вертинский:
По снежным дорогам России,
Как стаи голодных волков,
Бредут вереницы немые
Плененных германских полков.
Не видно средь них командиров.
Навеки замкнуты их рты.
И жалко сквозь клочья мундиров
Железные блещут кресты.
Бредут сквозь донские станицы
Под дьявольский посвист пурги
И прячут угрюмые лица
От русского взгляда враги.
И холод, и жгучие раны
Терзают усталую рать,
Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?
И в седые, холодные ночи,
Когда фронт заметала пурга,
Его ясные, яркие очи,
До конца разглядели врага.
Хозяин Кремля оценил искренность певца и разрешил выступать не только на фронте перед бойцами, но и гастролировать по стране. Вертинский пел даже в Самаре – в клубе Дзержинского и в Филармонии. Советские люди устали от войны, голода, страданий, а шансонье показывал им диковинный мир, похожий на сказку:
Вертинского стали приглашать на Мосфильм, где он с успехом играл белогвардейцев и дворян. Его умение создавать атмосферу вызывало восхищение режиссёров и зрителей. Но вот кончилась война. Бывшие союзники перессорились. СССР отделился от мира железным занавесом. Вертинский, с его экзотикой и аристократическим лоском, стал не нужен.
Шансонье пригласили в министерство культуры и поставили вопрос о репертуаре. О чём это вы поёте, товарищ Вертинский, что это за «лиловый негр»?
Матросы мне пели про остров,
Где растет голубой тюльпан.
Он большим отличается ростом,
Он огромный и злой великан.
А я пил горькое пиво,
Улыбаясь глубиной души.
Так редко поют красиво
В нашей земной глуши.
Я прожил жизнь в скитаниях без сроку.
Но и теперь еще сквозь грохот дней
Я слышу глас, я слышу глас пророка:
«Восстань! Исполнись волею моей!»
И я встаю. Бреду, слепой от вьюги,
Дрожу в просторах Родины моей.
Еще пытаясь в творческой потуге
Уже не жечь, а греть сердца людей.
Но заметают звонкие метели
Мои следы, ведущие в мечту,
И гибнут песни, не достигнув цели.
Как птицы замерзая на лету.
Россия, Родина, страна родная!
Ужели мне навеки суждено
В твоих снегах брести изнемогая.
Бросая в снег ненужное зерно?
Ну что ж. Прими мой бедный дар, Отчизна!
Но, раскрывая щедрую ладонь,
Я знаю, что в мартенах коммунизма
Все переплавит в сталь святой огонь.
