о чем писал бродский в своих стихах
Иосиф Бродский. Потому что искусство поэзии требует слов
Бродский Иосиф Александрович родился 24 мая 1940 года в городе Ленинграде. Иосиф Бродский — русский и американский поэт, эссеист, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года, а также поэт-лауреат США в 1991-1992 годах. Свои стихи Иосиф Бродский писал в основном на русском языке, а эссеистику — на английском.
Биография Иосифа Бродского
Отец Иосифа Бродского — Александр Иванович Бродский — был капитаном Военно-Морского флота СССР. Родился в 1903 году, умер в 1984. Он также был военным фотокорреспондентом. По окончании войны Александр Бродский поступил на службу в фотолабораторию Военно-Морского музея, затем работал фотографом и журналистом в городских газетах Ленинграда. Мать Иосифа Бродского — Мария Моисеевна Вольперт — была бухгалтером, родилась в 1905 году, умерла в 1983 году.
Раннее детство Иосифа Бродского прошло в годы войны, блокады Ленинграда и послевоенной бедности. В 1955 году Иосиф Бродский бросил школу и пошел работать на завод «Арсенал». Он хотел финансово поддержать семью, так как отца в это время рядом не было. Какое-то время он работал в морге, затем истопником в котельной, матросом на маяке, а также рабочим в геологических экспедициях НИИГА. Летом 1961 года у Бродского случился первый нервный срыв, и он вернулся домой в Ленинград.
В 1962 году юный Иосиф Бродский встретил молодую художницу Марину (Марианну) Басманову — дочь художника. Марианне Басмановой, у которой в стихах Бродского были инициалы «М. Б.», были посвящены многие его произведения. 8 октября 1967 года у пары родился сын — Андрей Осипович Басманов.
Поворотный момент в жизни поэта случился 29 ноября 1963 года, когда в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». Авторы статьи выразили недовольство якобы «паразитическим образом жизни» Бродского. Через пару месяцев в той же газете была опубликована подборка писем читателей, в которых они писали, что необходимо наказать «тунеядца Бродского». 13 января 1964 года его арестовали по обвинению в тунеядстве. 14 февраля в тюремной камере у Иосифа Бродского произошел первый сердечный приступ. С того дня он постоянно мучался от стенокардии. Существует мнение, что нервный срыв случился у поэта в связи с изменой его любимой женщины — Марины Басмановой.
18 февраля 1964 года суд постановил направить Бродского на принудительную экспертизу. Так, в психиатрической больнице № 2 в Ленинграде Иосиф Бродский провел три недели и вспоминал о том периоде, как о самом худшем времени в его жизни. 13 марта 1964 года на втором заседании суда Бродского отправили на пять лет в отдаленную местность — для принудительного труда. Но впоследствии Бродский назвал это время самым счастливым в его жизни, так как там у него была возможность изучать английскую поэзию.
Суд над поэтом стал одним из факторов, который привел к возникновению правозащитного движения в СССР, а также к усилению внимания за рубежом к ситуации в области прав человека в СССР. При активном участии поэтессы Анны Ахматовой шла защитная кампания за Иосифа Бродского. В сентябре 1965 года под давлением советской и мировой общественности, в том числе после обращения к советскому правительству Жан-Поля Сартра и множества других зарубежных писателей, поэту сократили срок ссылки до фактически отбытого, и Бродский смог вернуться домой в Ленинград.
В октябре 1965 года Корней Чуковский и Борис Вахтин порекомендовали Иосифу Бродскому вступить в Группком переводчиков при Ленинградском отделении Союза писателей СССР. Бродский последовал совету, что позволило ему в дальнейшем избежать новых обвинений в тунеядстве, но КГБ не оставлял без внимания своего, так сказать «старого клиента». На это повлияло и то, что Бродский становился очень популярным поэтом у иностранных журналистов. Но разумеется разрешения на выезд власти ему не так и не дают. Тем временем, за рубежами советского пространства творчество Бродского продолжает выходить в изданиях как на русском, так и на английском, польском и итальянском языках. В 1971 году Иосифа Бродского избрали членом Баварской академии изящных искусств.
10 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР (Отдел виз и регистрации) и поставили перед выбором: немедленная эмиграция или тюрьмы и психбольницы. К тому времени ему уже дважды приходилось лежать на, так называемом, «обследовании» в психиатрических больницах, что по словам Бродского было страшнее тюрьмы и ссылки. Он принимает решение уехать. 4 июня 1972 года лишенный советского гражданства поэт вылетел из Ленинграда по предписанному еврейской эмиграции маршруту: в Вену.
В июле 1972 года Бродский переезжает в США и начинает преподавать в качестве приглашенного поэта в Мичиганском университете в Энн-Арборе. С этого момента Бродский ведет жизнь университетского преподавателя, занимая на протяжении последующих 24 лет профессорские должности в общей сложности в шести американских и британских университетах, в том числе в Колумбийском и в Нью-Йоркском. Иосиф Бродский преподавал историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха, выступал с лекциями и чтением стихов на международных литературных фестивалях и форумах, в библиотеках и университетах США, в Канаде, Англии, Ирландии, Франции, Швеции и Италии.
С каждым годом здоровье поэта ухудшалось. Бродский перенес четыре инфаркта — в 1976, 1985 и 1994 годах. Его родители двенадцать раз подавали заявление с просьбой разрешить им увидеть сына, с такой же просьбой к правительству СССР обращались конгрессмены и видные деятели культуры США, но даже после того, как Иосиф Бродский в 1978 году перенес операцию на открытом сердце и нуждался в уходе, его родителям отказали в выездной визе. Сына они так больше и не увидели. Мать Бродского умерла в 1983 году, немногим более года спустя умер и отец. Оба раза Бродскому не позволили приехать на похороны.
В 1990 году Бродский женился на Марии Соццани, итальянской аристократке, русской по материнской линии. В 1993 году у них родилась дочь Анна.
27 января 1996 года в Нью-Йорке Бродский готовился ехать в Саут-Хэдли, так как в понедельник начинался весенний семестр. Пожелав жене спокойной ночи, поэт поднялся к себе в кабинет, чтобы немного поработать. Утром, на полу в кабинете, его и обнаружила жена. Иосиф Александрович Бродский умер в ночь c 27-го на 28 января 1996 года года — за четыре месяца до своего 56-летия. Причиной смерти стала внезапная остановка сердца.
Бродского временно похоронили на кладбище при храме Святой Троицы, на берегу Гудзона, где тело хранилось до 21 июня 1997 года. Но по словам Марии — вдовы Бродского — идею о похоронах в Венеции высказал один из друзей поэта. Это город, который, не считая Ленинграда, Иосиф любил больше всего. 21 июня 1997 года на кладбище Сан-Микеле в Венеции состоялось перезахоронение тела Иосифа Бродского. Место упокоения было отмечено деревянным крестом с именем Joseph Brodsky. Через несколько лет на могиле поэта установили надгробный памятник работы художника Владимира Радунского. На обороте памятника можно увидеть надпись на латыни: Letum non omnia finit — Со смертью не все кончается.
Творчество Иосифа Бродского
По словам самого Иосифа Бродского, стихи он начал писать в восемнадцать лет, но есть несколько стихотворений, датированных 1956-1957 годами. Марина Цветаева, Евгений Баратынский и Осип Мандельштам очень сильно повлияли на творчество поэта. Первым опубликованным стихотворением Бродского стала «Баллада о маленьком буксире», которая была напечатана в детском журнале «Костёр» (№ 11, 1962). Стихи Бродского и их переводы печатались за пределами СССР с 1964 года, когда его имя стало широко известно благодаря публикации записи суда над поэтом. С момента его приезда на Запад его поэзия регулярно появляется на страницах изданий русской эмиграции.
Венеция и Бродский
«Она так прекрасна, что понимаешь: ты не в состоянии отыскать в своей жизни — и тем более не в состоянии сам создать — ничего, что сравнилось бы с этой красотой. Венеция недосягаема. Если существует перевоплощение, я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции — быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции» — так о Венеции писал поэт Иосиф Бродский. По его словам, в 1970 году у него была настоящая «идея-фикс». Он мечтал попасть в Венецию, переселиться, арендовать целый этаж в старом палаццо на берегу канала, сидеть и писать, а окурки бросать в воду и слушать, как они шипят.
Прогулки по Венеции Бродского: на карте отмечены места, где он жил и любил бывать.
Где же в Венеции жил Бродский? Первым местом обитания поэта в Венеции был Пансион «Аккадемиа». Он, к слову, доступен и сегодня — около 170-200 евро стоит номер. Вообще Венеция для поэта — это в первую очередь то место, где «созданное руками человека может быть намного прекраснее самого человека». Писатель и журналист Петр Вайль, друг Иосифа Бродского, рассказывал, что у последнего ни года не обходилось без поездки в Италию, иногда он туда ездил по несколько раз в год. Иосиф Бродский очень любил зимнюю Венецию, когда там мало туристов, но при этом он всегда любил наблюдать за людьми.
Об Италии у Бродского написано множество стихотворений: из самых известных — «Лагуна, «Пьяцца Маттеи», «Набережная неисцелимых», «Посвящается Марку Аврелию». Истории про «Набережную неисцелимых» нужно уделить особое внимание. Более пяти веков назад, со стороны канала Джудекка находились здания больниц, где доживали свои дни люди неизлечимо больные чумой. Их выносили на набережную, чтобы они могли напоследок подышать воздухом и попрощаться с этим миром. Набережную эту так и назвали — Набережной неизлечимых. Правда, Иосифу Бродскому пришло в голову чуть-чуть поэтически поправить это название, и поэтому стала она Набережной неисцелимых. В зданиях больниц нынче располагается Академия изящных искусств.
Михаил Барышников и Бродский
Впервые Михаил Барышников и Иосиф Бродский встретились в 1974 году в Нью-Йорке. Их знакомство превратилось в крепкую дружбу. Едва Михаил Барышников оказался в Америке, самым близким человеком для него стал Иосиф Бродский. Оказалось, что и в России они все время находились где-то рядом, но не пересекались. А когда оба жили в Ленинграде, оказалось, что даже ухаживали за одной и той же девушкой и вполне могли бы встретиться в каком-нибудь доме или у общих друзей, но жизнь сложилась таким образом, что встретились они уже только в Америке.
Михаил Барышников говорил о Бродском так: «Безусловно, Иосиф на меня влиял. Он мне помог просто разобраться в каких-то жизненных ситуациях. Показал мне механизм принятия решений. Как что-то делать, исходя из каких соображений, из каких этических норм. Я всегда пользуюсь его советами, примеряю, как бы это сделал он».
Иосиф Бродский же говорил о Барышникове так: «Чистая метафизика тела». И написал на книге, подаренной Михаилу Барышникову:
«И все же я не сделаю рукой
Того, что может сделать он — ногой!»
Вместе с Иосифом Бродским они открыли ресторан «Русский самовар». В нем гости до сих пор могут встретиться и пообедать вместе с Михаилом Барышниковым. Иосиф Бродский умер в день рождения Михаила Барышникова — 27 января. На похороны друга в Венецию Барышников прилетел. И однажды он даже сказал, что верит, будто бы Иосиф Бродский до сих пор помогает ему жить.
Личная жизнь
В 1962 году молодой Иосиф Бродский встретил юную художницу Марину (Марианну) Басманову — дочь художника. Марианне Басмановой, у которой в стихах Бродского были инициалы «М. Б.», были посвящены многие его произведения. 8 октября 1967 года у них родился сын — Андрей Осипович Басманов. В 1990 году Иосиф Бродский женился на Марии Соццани, итальянской аристократке, русской по материнской линии. В 1993 году у них родилась дочь Анна.
Интересные факты о Иосифе Бродском
В жизни Бродского всегда был человек, который никогда не сомневался в его успехе — Анна Ахматова. С первой встречи она знала, что Бродский станет великим поэтом и поддерживала его во всех начинаниях.
Первое время после эмиграции Бродский жил в Венеции — городе, в который он влюбился с первого взгляда.
В 33 года Иосиф Бродский писал стихи, приветствующие старость. Это происходило из-за того, что во время первого ареста за тунеядство у него в камере случился сердечный приступ, обеспечивший ему пожизненную стенокардию. Она и послужила вечным напоминанием о скоротечности жизни и скорой смерти.
Иосиф Бродский писал письма самому Леониду Брежневу, в котором просил оставить его в России хоть переводчиком, но его просьба осталась неуслышанной. Пришлось выбирать между эмиграцией и бесконечными психбольницами и тюрьмами.
vittasim
Иосиф Бродский о своих стихотворениях (Окончание)(Из прошлого)
В 1972 году Иосиф Бродский был вынужден покинуть Советский Союз. Запад проявил большой интерес к опальному поэту. Бродский часто давал интервью, в некоторых из них звучали автокоментарии к определенным стихотворениям.
Из фотоальбома Марианны Волковой
«Суть в том, что это на самом деле не метафора. Это буквально, особенно с тех пор, как я приехал в Анн Арбор с российской зубоврачебной работой, если можно так выразиться. На самом деле, это не работа дантиста, это что-то противоположное. У меня были проблемы, и друзья отвели меня к врачу. Он удалил штук пять сразу, за один прием. Я даже не помню, как добрался до дому. В ту минуту, когда я упал на постель, в дверь позвонил почтальон, и это оказался счет. У меня возникло ощущение, что врач одной рукой выдергивал зубы, а другой выписывал счет. Но дело в том, что здание, в котором я преподаю, находится совсем рядом со школой дантистов, и там всякие символы и даже статуи. Современная скульптура, которая изображает развитие стоматологии. Отсюда и стихи»
Из фотоальбома Марианны Волковой
БАБОЧКА
Сказать, что ты мертва?
Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца! едва
могу произнести
«жила» — единство даты
рожденья и когда ты
в моей горсти
рассыпалась, меня
смущает вычесть
одно из двух количеств
в пределах дня.
1972
«Я пытался соединить две сущности: Беккета и Моцарта. Много лет назад, в России, я ухаживал за девушкой. Мы ушли с концерта, концерта Моцарта, и когда мы бродили по улицам, она сказала мне: ‘Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно’ и прочее, ‘но тебе никогда не осуществить в стихотворении ту легкость и при этом тяжесть, какая есть у Моцарта’. Это меня как-то озадачило. Я хорошо это запомнил и решил написать стихи о бабочке. Что ж, надеюсь, у меня получилось»
Иосиф Бродский во время Мандельштамовской конференции 1991г
Осенний вечер в скромном городке.
Осенний вечер в скромном городке,
гордящимся присутствием на карте
(топограф был, наверное, в азарте
иль с дочкою судьи накоротке).
1972
«В мое время в Анн Арборе было тысяч сорок студентов и еще тысяч сто остальных. Вокруг — местечки, где живут рабочие всяких фордовских заводов, автомобильных— Детройт рядом. Ощущение скуки, которое здесь описано, действительное. Но это было и замечательно. Мне именно это и нравилось. Жизнь на самом деле скучна. В ней процент монотонного выше, чем процент экстраординарного. И в монотонности, вот в этой скуке — гораздо больше правды, хотя бы Чехова можно вспомнить. Но неважно, не в Чехове дело. Вот сейчас в Анн Арборе полно кафе, а когда я там жил, если вы хотели выпить эспрессо или капуччино, нужно было садиться в машину и ехать в Канаду, в Виндзор — только там было ближайшее кафе с эспрессо. В этой скуке есть прелесть. Когда тебя оставляют в покое, ты становишься частью пейзажа»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Роттердамский дневник
Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда.
Раскрывши зонт, я поднимаю ворот.
Четыре дня они бомбили город,
и города не стало. Города
не люди и не прячутся в подъезде
во время ливня. Улицы, дома
не сходят в этих случаях с ума
и, падая, не призывают к мести.
1973
«Как известно, город несколько дней бомбила гитлеровская авиация, после чего Голландия капитулировала. Там один из самых моих любимых памятников — жертвам бомбардировки работы Цадкина. И потом, это родина Эразма, первого, по-моему, наиболее ответственного антисемита в европейской истории. В общем, я исполнился всяких чувств, гуляя там, и написал эти стишки. Я показал их своему голландскому приятелю, который понимает по-русски, и он засмеялся: оказывается, помимо трагедии, там был и другой момент. Голландцы говорили, что Роттердама не жалко, потому что это был самый уродливый город страны, и даже хорошо, что его разбомбили. Сейчас-то там опять уродство — коробки-коробки-коробки. И заметьте, эту мою мысль о том, что у Корбюзье есть общее с Люфтваффе, выраженную в 73-м году, почти через двадцать лет стал высказывать принц Чарльз, критикуя современных архитекторов. Он так и выразился: это хуже Люфтваффе. Они были замечательные люди — Корбюзье, Гропиус и другие, но наваляли много. Особенно все это заметно, когда приезжаешь в Роттердам из Амстердама или Лейдена»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Над восточной рекой
Боясь расплескать, проношу головную боль
в сером свете зимнего полдня вдоль
оловянной реки, уносящей грязь к океану,
разделившему нас с тем размахом, который глаз
убеждает в мелочных свойствах масс.
Как заметил гном великану.
1974
«Это меня Мичиганский университет на один семестр отпустил в Нью-Йорк, в Квинс-колледж. Я снимал квартиру на Upper East Side, на углу 89-й или 90-й улицы и Йорк авеню. Как раз над Ист Ривер, поэтому — «Над Восточной рекой». Почему так мало стихов о Нью-Йорке? Я думаю, он так или иначе упоминается где-то еще, обиняками. То место, в котором живешь, принимаешь за само собой разумеющееся и поэтому особенно не описываешь. А в остальные места совершаешь вроде паломничества. Нью-Йорк я ощущаю своим городом — настолько, что мне не приходит в голову что-то писать о нем. И переселяться отсюда в голову не приходит, разве что обстоятельства могут вынудить. На сегодняшний день это для меня абсолютно естественная среда. Перефразируя Александра Сергеевича, Нью-Йорк — это мой огород. Выходишь на улицу в туфлях и в халате»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Темза в Челси
Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак,
замирает на банке соды в стекле аптеки.
Ветер находит преграду во всех вещах:
в трубах, в деревьях, в движущемся человеке.
1974
«Описание Лондона, более или менее подробное. Это стихотворение для меня достаточно важное; то есть ничего важного, разумеется, нет, но именно с него начинается отход от стандартной, что называется, железной метрики. Здесь я начинаю немножко разваливать размер. Это, как ни странно, продиктовано не английской поэтической традицией, но французской. Я помню, что принялся читать антологию французской поэзии, и мне показалось, что можно повернуть дикцию больше к силлабике, усилить силлабический элемент. Так случилось, что это были стихи про Лондон»
Из фотоальбома Марианны Волковой
«Точно могу сказать — 73-й год. Поездка в Германию, в Мюнхен, потому что еще когда жил в отечестве, меня в мое отсутствие выбрали в Баварскую академию des Schoene Kunst [изящных искусств — нем.]. Членом Баварской академии был в свое время Шикльгрубер [настоящая фамилия Адольфа Гитлера]. Вообще у меня отношение к Германии довольно однозначное, окрашенное войной в сильной степени. Но вот я там оказался, и имел место роман с девицей, которую я знал еще с Вены. Все это примерно и описано — в частности, венский стул»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Колыбельная Трескового Мыса
Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады
умолкают в траве газонов. Классические цитаты
на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно
чернеет, словно бутылка, забытая на столе.
Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре,
звякают клавиши Рэя Чарльза…
1975
«Кейп-Код [Cape Cod — мыс на атлантическом побережье, в штате Массачусетс, известная курортная зона; дословно — «Тресковый мыс»] здесь, в общем, случайно. Стихотворение написано к 200-летию Соединенных Штатов. Мне захотелось отметить это замечательное событие, приятно было это делать. А посвящение А. Б. — это Андрюшке [Андрей Басманов (р. 1967) — сын И. Б. и Марианны Басмановой, Стихотворение я начал писать на Кейп-Коде, а закончил здесь, на Мортон-стрит [улица в Нью-Йорке, где Бродский жил с 1975 по 1993 г.], этажом выше, в квартире своей нынешней соседки. В Провинстауне, на Кейп-Коде, я несколько недель околачивался… Больше всего хлопот в этом стихотворении мне доставила светящаяся реклама кока-колы. Я хотел передать определенную ассоциацию — с огненными знаками, которые появились на стене во время пира Валтасара и предрекли конец его царства: «Мене, мене, текел, упарсин»… Прямого соответствия рекламному символу кока-колы по-русски нет. Я решил употребить архаично звучащее слово — «письмена», которое может означать и клинопись, и иероглифы, и вообще какие-то непонятные знаки, да? Мне кажется, образ от этого выиграл и ассоциация с древним пророчеством усилилась»
День рождения Барышникова у Штернов. 30 января 1993г Фото В Штерна
Мексиканский дивертисмент
Гуернавака
В саду, где м., французский протеже,
Имел красавицу густой индейской крови,
Сидит певец, прибывший издаля.
Сад густ, как тесно набранное «ж».
Летает дрозд, как тесно сросшиеся брови.
Вечерний воздух звонче хрусталя.
Единственно, что, по-моему, стоит сказать об этих стихах, — это то, что темой была Мексика, не конкретно Мексика, а, как я полагаю, состояние духа, помещенного на менее благоприятный для него фон. Или я думаю, что это была тема. Я пытался использовать традиционные испанские метры. Первая часть, о Максимилиане, начинается как мадригал. Вторая, «1867» — где о Хуаресе, — сделана в размере чокло, то есть аргентинского танго.
1867.
В ночном саду под гроздью зреющего манго
максимильян танцует то, что станет танго.
Тень возвращается подобьем бумеранга,
температура, как под мышкой, тридцать шесть.
Мерида
Коричневый город. Веер
Пальмы и черепица
Старых построек.
С кафе начиная, вечер
Входит в него. Садится
За пустующий столик.
И «Романсеро» — традиционная испанская вещь, эти тетраметры.
Есть приближение к современным стихам в главе «К Евгению».
К Евгению
Я был в Мексике, взбирался на пирамиды.
Безупречные геометрические громады
рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке.
Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы,
ибо обычно такие вещи делаются рабами.
И перешеек усеян каменными грибами.
И классический пятистопный ямб — нормальная, обычная вещь, приводящая домой, — в заключительной энциклопедической части «Заметка для энциклопедии».
Из фотоальбома Марианны Волковой
«Стихотворение — дантовское в определенном смысле. То есть употребляются, так сказать, тотальные терцины. И рифмы — довольно замечательные. Я помню, когда написал, был в полном восторге от себя, от своих рифм. Не помню, в связи с чем я оказался во Флоренции. Было, действительно, холодно, сыро. Я там ходил, на что-то смотрел. Когда пишешь стихи о каком-нибудь месте, пишешь так, как будто там живешь — не знаю, ставил ли я такую задачу сознательно. Но в таком случае, если стихотворение написано, даже уехав из этого места, ты в нем продолжаешь жить. Ты это место не то что одомашниваешь, а становишься им. Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не изумленный путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь. Это отвечает тому, что происходит на деле. Сначала ты бежишь в галерею Уфицци, туда-сюда, смотришь на их мэрию — на Синьорию, входишь в Casa di Dante, но главное, что происходит — ты тащишь свои кости вдоль Арно. И даже на автобус не очень-то можешь сесть, потому что не уверен, куда он тебя отвезет. И как-то такси брать неохота, потому что не такие уж большие концы. Вообще, не знаешь, что произойдет дальше, и тебе холодно»
Из фотоальбома Марианны Волковой
. и при слове «грядущее» из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
1976
«В какой-то мере он (образ мышы) относится к фонетике русского слова «грядущее», которое фонетически похоже на слово «мыши». Поэтому я раскручиваю его в идею, что грядущее, то есть само слово, грызет — или как бы то ни было, погружает зубы — в сыр памяти»
Иосиф Бродский среди студентов кафедры русских исседований Килского университета. Март 1978г
Сан-Пьетро
Третью неделю туман не слезает с белой
колокольни коричневого, захолустного городка,
затерявшегося в глухонемом углу
Северной Адриатики. Электричество
продолжает в полдень гореть в таверне.
Плитняк мостовой отливает желтой
жареной рыбой. Оцепеневшие автомобили
пропадают из виду, не заводя мотора.
И вывеску не дочитать до конца. Уже
не терракота и охра впитывают в себя
сырость, но сырость впитывает охру и терракоту.
1977
«…Помню, что показывал стихотворение Томасу [Венцлова] в Париже. Вероятно, 79-й или 80-й. Сан-Пьетро — не самая фешенебельная часть Венеции, а наоборот. От Arsenale к острову Сан-Микеле, там район, куда нога туриста особенно не ныряет: всякие верфи. Но первые строчки — вид из окна гостиницы «Londra», где Чайковский написал, по-моему, свою Вторую симфонию, там даже мемориальная доска висит. И как-то я вышел из гостиницы и пошел не туда, куда обычно ходишь, то есть не к Сан-Марко. И это куда более замечательно. Видишь настоящую зимнюю жизнь в сильном тумане. Мне ужасно приятно было это описывать. Да, конечно, «в глухонемом углу Северной Адриатики» — это парафраз Умберто Саба «в углу Адриатики дикой», все правильно. Здесь вообще есть довольно много интересного. Стихотворение написано верлибром, а когда пишешь верлибром, должен быть какой-то организующий принцип. Тут — двойчатки по концам строф: либо буквальные, либо психологические. Вот: «не терракота и охра впитывает в себя сырость, но сырость впитывает охру и терракоту». Или: «в пиджаке на голое тело, в туфлях на босу ногу». Или двойчатка в виде рифмы: «чугунная кобыла Виктора-Эммануила». Это знаю я, но больше никто не знает. И такого там много внутри»
Иосиф Бродский в Мичиганском университете в 1980 году.
«Год назад по телевидению показали кадры, снятые в Афганистане. По пустынной равнине ползут русские танки — и все. Но я потом больше суток подряд просто на стены лез. И не в том дело, что мне стыдно за Россию. Это я уже дважды проходил: в пятьдесят шестом году, во время венгерских событий, и в шестьдесят восьмом — после Чехословакии. Тогда к стыду примешивался страх, страх если не за себя, то за друзей. Я по опыту знал, что всякое обострение международного положения неминуемо влечет за собой закручивание гаек внутри страны. Но в Афганистане меня добило другое. Я воспринял эти танки как орудие насилия над природной стихией. Земли, по которой они шли, даже плуг никогда не касался, не то что танк. Какой-то экзистенциальный кошмар. Он до сих пор у меня перед глазами. И я задумался о солдатах, которые там воюют, — они моложе меня лет на двадцать и теоретически могли бы быть моими сыновьями…»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Прилив
В северной части мира я отыскал приют,
в ветреной части, где птицы, слетев со скал,
отражаются в рыбах и, падая вниз, клюют
с криком поверхность рябых зеркал.
1981
«Местечко Анструтер, на северо-востоке Шотландии, возле Сент-Эндрюса, на заливчике. Я там оказался в 81-м году, если не ошибаюсь. Перед этим я прожил полгода в Американской академии в Риме, в июне срок кончился, и надо было удирать, потому что становилось чудовищно жарко. В Шотландии у меня были знакомые, а у их дядюшки ферма недалеко от этого самого Анструтера. Там я и прожил месяц в полном одиночестве, о чем и идет речь. И то, что «в северной части мира я отыскал приют» — это без иносказаний, буквально»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Из фотоальбома Марианны Волковой
Венецианские строфы
Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
1982
«У меня была такая идея написать вид города в разное время дня. Как у Лоррена в Эрмитаже, и Пуссен этим тоже занимался: пейзаж в разное время дня или в разное время года. Ну да, и Моне с Руанским собором, но это было потом. Я прежде всего имел в виду Лоррена, потому что Венеция — это лорреновский фантастический город у водички. Я решил сделать описание Венеции утром и Венеции вечером, ночью…»
Из фотоальбома Марианны Волковой
В окрестностях Александрии
Каменный шприц впрыскивает героин
в кучевой, по-зимнему рыхлый мускул.
Шпион, ворошащий в помойке мусор,
извлекает смятый чертеж руин…
1982
А. Каплан, И. Бродский, А Рабинович, С Довлатов 1986
На виа Джулиа
Колокола до сих пор звонят в том городе, Теодора,
будто ты не растаяла в воздухе пропеллерною снежинкой
и возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора,
двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой,
и мы встаем из-за столиков.
1987
«Одна из самых красивых улиц в мире. Идет, грубо говоря, вдоль Тибра, за Палаццо Фарнезе. Но речь не столько об улице, сколько об одной девице, которая работала тогда, в 85-м, кажется, году, на Юнайтед Пресс Интернейшнл, или что-то в этом роде — Теодора. Американка с византийским именем. Если уж человек не еврей, то зачем же сразу так? Очень была хороша собой, и мне казалась отчасти похожей на М. Б. Как-то я ждал ее вечером, а она шла по Виа Джулиа, под арками, с которых свисает плющ, и ее было видно издалека, это было замечательное зрелище»
Иосиф Бродский и Геннадий Шмаков 1987
Открытка из Лиссабона
Монументы событиям, никогда не имевшим места:
Несостоявшимся кровопролитным войнам.
Фразам, проглоченным в миг ареста.
Помеси голого тела с хвойным
деревом, давшей Сан-Себастьяна…
1988
«»Я туда ездил на конференцию в 88-м году. Это опять-таки strictly authentic [строго соответствует действительности — англ.]. Дело в том, что Лиссабон — город с самой большой, быть может, плотностью городской скульптуры на квадратный метр. Стихотворение начинается с подлинной детали. Я помню, что шел по улице и вдруг увидел памятник неучастию Португалии в какой: то войне, то ли 14-го года, то ли в последней. Ну, и отсюда все началось. Но вообще Лиссабон — ужасно красивый город. Похож, по какому-то ощущению, на Красную Пресню, но есть места — чистый кинематограф. Ну, а рядом районы с диким уровнем преступности, где у вас что-то выдирают, срезают и так далее. Там даже как-то легче заблудиться и стать жертвой, потому что язык непохожий и трудоемкий, хотя все, как выясняется на шестой или седьмой день, говорят прилично по-английски…»
1993 Фото В. Штерна
Пчелы не улетели, всадник не ускакал. В кофейне
«Яникулум» новое кодло болтает на прежней фене.
Тая в стакане, лед позволяет дважды
вступить в ту же самую воду, не утоляя жажды.
1989
«На самом верху холма Джаниколо кофейня, у ворот Сан Панкрацио. Лучшая панорама Рима с этого холма. Надо подняться из Трастевере по Виа Гарибальди, на автобусе или такси, наверх, там такой выплеск акведука, с мраморными украшениями, с вечно, денно и нощно, льющейся водой. Оттуда — лучшая панорама Рима. А еще выше — кафе: в гастрономическом отношении интереса не представляет, но я там бывал счастлив. Совершенно верно, «пчелы» — из герба Барберини на этой арке ворот Сан Панкрацио, а «всадник» — Гарибальди из соседнего парка. Там вообще много зашифровано и завуалировано, но это неважно. Адресат была специалисткой по римскому праву»
В кафе «Санкт-Петербург» у картины Окштейна после последнего чтения 9 апреля 1995 в Бостоне. Фото Н. Шлезингера
Облака
О, облака
Балтики летом!
Лучше вас в мире этом
я не видел пока.
«Написано в Стокгольме. Летом там прохладно, экологическая ниша, нет чудовищной жары американской, от которой всегда сбегаешь. Я жил в маленькой квартирке, на четвертом или пятом этаже, в довольно страшненьком домике. Из окна ничего не было видно — только облака. Когда я ложился на кровать, которая занимала большую часть комнаты, то смотрел на облака. Это у меня вообще пунктик. Началось давно, еще в родном городе: я выходил из дома, и единственное, что меня очень интересовало — облачность. Ничто другое не интересовало — я правду говорю, не рисуюсь. Облака — это наиболее событийное зрелище. Из естественных, да и вообще, из любых. Самое большое шоу. Всегда колоссальное разнообразие. Если, конечно, не затянуто все плотно. Что, действительно, в наших местах бывало нередко»
Из фотоальбома Марианны Волковой
Новая Англия
Хотя не имеет смысла, деревья еще растут.
Их можно увидеть в окне, но лучше издалека.
И воздух почти скандал, ибо так раздут,
что нетрудно принять Боинг за мотылька.
1993
«Это год 90-91-й, описание осени. Вообще надо было бы давным-давно написать осеннюю эклогу, и какие-то части уже написаны, но времени не хватает сесть и заняться ею от начала до конца. Ужасно красивое там бабье лето. Интенсивность красок феноменальная, совершенно не отечественная… Краски таковы, что даже ночью они светятся, как лампочки. По крайней мере, таково мое ощущение, и я склонен думать, что оно вполне объективно. Но вообще это стишки по поводу абсурда существования, скорее всего»
Из фотоальбома Марианны Волковой
П. Вайль вспоминает, что за два дня до смерти, в телефонном разговоре Бродский сказал об этом стихотворении: «Последняя строчка довольно точно отражает то, что со мной происходит»
Соломон Волков «Диалоги с Иосифом Бродским» Москва Эксмо 2002
Иосиф Бродский Большая книга интервью Захаров Москва 2000
Людмила Штерн «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph» Москва Издательство Независимая газета. 2001
Пушкинский фонд Сочинения Иосифа Бродского Том II Санкт-Петербург MCMXCII