Сочинение письмо раскольникову из 21 века
Здравствуй, Радион. А живу я сейчас аж в 21 веке. В своем письме у меня есть желание, это поделиться с тобой наболевшем, о том, что думаю по поводу что их убеждений и выражений, твоей теории и мыслях.
Для чала давай начнем разговор с того что ты сказал по поводу людей, будто бы они на самом деле подразделяются на 2 вида, а именно на «право имеющих» и тварей дрожащих. Итак, начнем. Для начал от себя хочу сказать, что мое мнение может не совпадать с твоим, вот именно поэтому я тебе и пишу. Я считаю, что ты не совсем до конца прав или даже что твои выражения могут показать многим людям его услышавшим или прочитавшим его не совсем корректным.
Ведь если судить о людях со стороны, то можно сделать вывод что на свете просто на просто не может быть либо хороших или простых людей. Каждый человек совмещает в себе что-то хорошее, а что-то плохое, все мы являемся индивидами. Когда мы рождаемся у нас чистая история, мы не имеем воспоминаний, прошлого, но когда мы начинаем становиться на ноги, взрослеть, то понимаем, что каждый из нас сам выбирает свою дорогу, по жизни которой необходимо следовать. И не всегда это дорога может быть положительной, так же, как и не всегда это дорога может быть только отрицательной.
Ни в коем случае нельзя лишать будь то себя, то другого человека шанса стать другим, изменить, поменять свое видение мира, изменить свое мышление и жизнь. Каждому дается в этой жизни шанс и каждый его использует по-своему.
Однако, на праве товарища по переписке я просто на просто не вправе лишь только критиковать твои слова.
Твоя теория содержит очень интересную мысль, над которой стоит подумать. Ее смысл в том, что над обстоятельствами надо бороться, а не только сразу, как только что произошло повиноваться воле случая произошедшего, возможно даже в какой-то мере требующая принесения какой-то ни было жертвы. Здесь я думаю, что скорее всего я с тобой все же соглашусь, не стоит стоять на месте и ждать, когда пройдет жизнь, стоит начинать действовать и идти вперед, начинать что-то менять.
Однако я не соглашусь с теми методами, которые выбрал ты, я все понимаю и сто на твоей стороне, однако на другой стороне я вижу взрослого мужчину, который не способен на подобное.
В силу всего вышенаписанного я хочу сказать, что я на твоей стороне, мне жаль, что ты пошел на такой тяжелый поступок, из-а корысти, однако я осознаю, что подобное решение ты принял не на пустом месте.
Чтоб я рад что ты все осознал и признался, тебе писал Борис Грушевич.
Предварительный просмотр:
Здравствуйте, Родион Романович!
Пишу это письмо, потому что ваша теория меня очень заинтересовала и натолкнула на размышления. В своей статье вы пишете, что люди делятся на два разряда: «обыкновенные» и «необыкновенные». «Обыкновенные», по вашему мнению, должны лишь продолжать род человеческий и быть послушными, а «необыкновенные», вершители человечества, могут совершать различные преступления, убийства, если им это нужно для воплощения своих идей. Конечно, я согласна, что все люди разные, имеют разные способности и таланты, но все имеют одинаковое право на жизнь, независимо от того, кем они являются. По-моему, деление людей только на два разряда уже недопустимо. К примеру, человек имеет талант, он гениален, может внести новые идеи и мысли в общество, тем самым двигая мир вперед, но он никогда не решится на убийство. Значит ли это, что он «обыкновенный»? Я думаю, нет, его вообще ни к одному разряду отнести нельзя. Рассмотрим вас, Родион Романович. Вот вы решились на убийство, смогли перешагнуть через себя, но вас мучила совесть, поэтому вы сделали вывод, что не принадлежите к числу «избранных». Но разве можно отнести вас к числу «тварей дрожащих»? Вы и сами понимаете, что нельзя. Вот вам доказательство
того, что люди не делятся на два разряда.
Хотелось бы еще сказать несколько слов по поводу совершенного вами убийства. Вы говорите, что «одно крошечное преступление загладится тысячами добрых дел». Да, я считаю, вы правы, но только вы не подумали о том, что убийство — далеко не крошечное преступление. Да и вообще, почему вы решили, что для продвижения своих идей нужно убивать? Вспомним великого ученого Исаака Ньютона, которого вы упоминали в своей статье. Он не совершил ни одного убийства или другого преступления, что, однако, не помешало ему сделать ряд великих открытий, которые
вывели человечество на новый уровень развития. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: все мы имеем одинаковое право на жизнь. Никто
не имеет права решать, кому жить, а кому умирать. Но я не осуждаю вас. Да, вы совершили преступление, но вовсе не потому, что вы злодей. Напротив, вы умеете переживать, сострадать, беспокоиться о других, помогать ближним. Я уверена, что вы имеете множество положительных качеств и еще успеете совершить много полезных и
нужных дел для всего общества. Надеюсь, мое письмо натолкнуло вас на какие-нибудь размышления.
С уважением, ученица 10А класса ГБОУ СОШ №1970 г. Москвы Яна Сниховская.
Письмо раскольникову сочинение
Были ли у вас эти ценности, Родион Романович? Конечно, многое зависит и от выбранной цели, а также ориентировочных нравственных ценностей, ведь два человека, поставив одну и ту же цель, достигают ее совершенно разными средствами и темпами. Но с другой стороны, ваш поступок зависел только от вас, от ваших нравственных устоев, ведь точно в таких же условиях обитала и Соня Мармеладова. Но она не пошла на убийство, и пусть не сохранила свою девичью честь, но сохранила свою душу.
Они много писали о том, что все обстоятельства человек может преодолеть своими силами. Не стоит взращивать в себе озлобленность. Лучше учиться прощать и сочувствовать, как это делает Соня Мармеладова. Вот кому пришлось несладко. Но молодая женщина вынуждена была кормить большую семью, у неё просто не оставалось времени на нравственные терзания. Теперь судьба Сони в Ваших руках. Будьте осторожны!
И наоборот, возможно ли такое, что человек необыкновенный, исключительный не ведет мир никуда? То есть, этот человек, выполняя свою функцию, например, делает какой-либо просчет, в результате ничего не достигая.
Я, находясь на пороге самостоятельной жизни, хочу спросить у Вас, что главное в жизни? К чему стоит стремиться и как следует жить? Я думаю, что, если бы мы встретились, то вы сказали бы мне слова, сказанные Пьером Безуховым Андрею Болконскому. Они звучат так: надо не только не делать зла другим, но и еще делать добро.
Начну с твоего разделения людей на «право имеющих» и «тварей дрожащих». Я считаю его не совсем корректным. Человек по своей природе не может быть только плохим или же абсолютно хорошим. Всё ведь зависит от него самого, он сам решает каким ему стать, право выбора у человека есть на протяжении всей жизни.
Я наслышана о твоей проблеме. Хочу тебе сказать, что так продолжаться не может, да ты и сам это прекрасно знаешь. Я вообще не понимаю твоей теории и не понимаю твоей теории и не вижу в ней смысла. А проверять свою теорию убийством просто недопустимо. Нельзя делить людей не никчемных великих.
Родион Романович Раскольников – бывший студент, которого читатель застает в положении крайней бедности. Молодой человек озабочен духовным поиском, он стремится сделать мир, существование окружающих лучше любыми способами. Этот максимализм доводит Раскольникова до безумной жестокой теории о преступлении через жизни отдельных людей для общего блага.
Письмо к Агафье Матвеевне Пшеницыной. Уважаемая Агафья Матвеевна! Я восхищаюсь вами. Вы прекрасная женщина: вы трудолюбивы, честны и добросовестны. Но к великому сожалению, вы слишком “помешены” на хозяйстве, слишком несамостоятельны и к тому же слишком услужливы. Будьте более независимой. Я считаю вашим недостатком цель вашей жизни, которой еще и нет.
Письмо Раскольникову (по роману Ф
Я хотел бы поделиться с тобой своими мыслями о твоей теории и жизненной позиции.
На первый взгляд, твоя теория мне показалась абсурдной.
Разве можно разделять людей на «тварей дражащих» и «право имеющих»! Ведь куда только не забрасывает судьба людей, перед какими только преградами не ставит столько судеб, столько характеров, столько убеждений… Каждый наделен своими талантами, у каждого своя дорога. Человек не может быть только плохим или хорошим, просто под влиянием конкретных ситуаций и обстоятельств, положительные или негативные черты берут верх.
И до последнего вздоха у людей есть право выбора, есть их собственная жизнь.
Есть шанс. Шанс стать лучше, добрее, шанс сделать то, что давно собирался, но не хватало смелости или терпения, шанс подарить тепло и любовь ближнему, помочь тем, кому приходится еще сложнее; шанс осознать то, что каждая минута жизни – это все-таки счастье.
«Моё письмо Родиону Раскольникову»
Здравствуйте, Родион Романович! Конечно, я опоздала уже к вам со своим письмом.
Но тем не менее… Безусловно, я не в праве осуждать ваш поступок.
Но то, что произошло с вами, то, что вы попали на каторгу, только ваша вина в этом. Скажите мне, зачем нужно было убивать эту старуху-процентщицу?
Я не спорю, что она вела себя очень жестоко по отношению к бедным людям, и в частности к вам.
Родион Романович, я, конечно, понимаю, что вы отчаялись в тот момент, но кто вам давал право убивать старуху и её сестру Лизавету, ведь вы не Бог, вы не дали им жизнь, вы и не имеете никакого права забирать её?
Получается, Родион Романович, что вы эгоист! И дело не только в том, что вы совершили убийства, но и поломали жизни живым людям!
Вспомните, как страдала ваша мама, как она мучилась, когда ждала вас… Заслужила она этого? Конечно же нет! А Софья? Ей и так мачеха жизнь сломала, еще ей пришлось и за вами на каторгу ехать. Жестокий вы человек, Родион Романович!
Еще, Родион Романович, меня удивляет ваша идеология о разделении людей на два слоя.
Вы понимаете о чем я веду речь. Могу сказать, что это ваше право, ваши мысли, но опять же вы не можете решать чужие судьбы. Перед закон равны абсолютно все, будь это крестьянин или помещик… Это не важно.
Родион Романович, я думаю, что вы, находясь на каторге, осознали то, что совершили. Конечно, если бы не жизненные трудности, вряд ли бы вы это всё совершили. Но нельзя всё «спирать» на эти трудности.
У вас есть своя голова на плечах, и вы должны думать о том, как поступить правильно, а не только себе во благо.
Письмо Раскольникову (по роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»)
Я хотел бы поделиться с тобой своими мыслями о твоей теории и жизненной позиции. На первый взгляд, твоя теория мне показалась абсурдной. Разве можно разделять людей на «тварей дражащих» и «право имеющих»! Ведь куда только не забрасывает судьба людей, перед какими только преградами не ставит столько судеб, столько характеров, столько убеждений… Каждый наделен своими талантами, у каждого своя дорога. Человек не может быть только плохим или хорошим, просто под влиянием конкретных ситуаций и обстоятельств, положительные или негативные черты берут верх. И до последнего вздоха у людей есть право выбора, есть их собственная жизнь. Есть шанс.. Шанс стать лучше, добрее, шанс сделать то, что давно собирался, но не хватало смелости или терпения, шанс подарить тепло и любовь ближнему, помочь тем, кому приходится еще сложнее; шанс осознать то, что каждая минута жизни – это все-таки счастье. И никакие идеи общего блага не могут быть оправданием для лишения такого шанса другого человека, пусть даже злого, жестокого и бесполезного. Ведь такие люди уже наказаны, так как невозможно быть счастливыми и истинно свободными с тяжелым и злым сердцем. Поразмыслив над твоей теорией, я увидел в ней интересную мысль о том, что с обстоятельствами нужно бороться, а не склонять голову перед судьбой, требующий страшных жертв, отказывающий человеку в праве на свободу и счастье. Я согласен с твоей позицией, что нужно «действовать, жить и любить». Вот только пробивать себе дорогу нужно не тобою предложенными методами, которые навязала тебе жестокость, безнадежность, нищета и грязь окружающего мира. Ты глубокая, ищущая, любящая и мыслящая личность. Я думаю, что ты еще найдешь достойное применение своим способностям.
Ты пишешь в своей теории, что многие правители, которыми ты восхищаешься, возвышались над толпой, принося в жертву других людей. Но ты не учел тот факт, что выделиться и стать интересным, небанальным, воплотить свои способности в жизнь можно и другими способами, как это делали великие художники, писатели, предводители. Ведь у тебя есть образование, ум, настойчивость. Ты молодой и смелый. Нужно только захотеть действовать, и у тебя все получится. Я расцениваю твой поступок как бунт, как восстание против зла, несправедливости, пороков, царствующих в мире. Это неприятие и отвращение к трагическому фарсу жизни отразилось в твоей теории, холодной и расчетливой. Идея о том, что во имя нового, лучшего можно переступить закон, а если потребуется, то и «дать себе разрешение перешагнуть через кровь», овладела тобой и нашла свое воплощение в убийстве дряхлой, мелочной, бесполезной старушонки-ростовщицы. Но, перешагнув через жизнь человека, ты стал рабом своих убеждений. Я рад, что ты восстал и понял несостоятельность своей идеи, осознал и раскаялся в своем поступке.
Я верю, что ты сможешь использовать тот шанс, о котором я тебе говорил. Ведь преграды и сражения нашей жизни нужны для того, чтобы чему-то нас научить, даже те, которые мы проигрываем. Поэтому не забывай о своих намерениях, целях, о своей мечте. Все в твоих руках, секрет удачи таков: не сдавайся!
С пожеланиями счастья, твой друг……!
человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.
Сочинение письмо Родиону Раскольникову
Здравствуй, Родион! Может быть, мои мысли не совсем будут понятны тебе, ведь нас разделяют два столетия.
И, если бы мы встретились, то, наверное, могли и не понять друг друга. Но во все времена такие понятия, как добро, зло, красота, личность, талант, принципы и другие были и будут. Меня как человека 21 века волнуют другие проблемы, и мечтаю я совсем о другом.
Но то, что испытываешь ты, понятно и мне, хотя и не все. Твои вопросы, твоя теория, что существуют «обыкновенные и необыкновенные люди», звучит и в наши дни.
Ты знаешь, сейчас многие не хотят общаться с теми, кто не занимает каких-то постов, кто не имеет нужных друзей, у кого в семье недостаточно денег. Конечно, это совсем не похоже на твою теорию, но смысл такой же. В твоей теории разделение людей «Человек или тварь дрожащая» происходит из-за того, что одни люди не должны переступать закон, а только «сохраняют мир и преумножают его», а необыкновенные же могут переступать закон, потому только, что они не похожи на других и в них есть талант или даже гениальность.
Твоя мысль понятна. Но вот сегодня рядом с нами живут люди, которые очень легко преступают закон. И делают это не потому, что имеют какие-то идеи, а из-за больших денег или просто потому, что уверенны: никакого наказания не последует.
И ведь многие из них думают, что они на это имеют право, что им все дозволено.
Видишь, как твоя теория работает сегодня.
И, если говорить прямо, в этом и твоя вина. Конечно, ты можешь мне сказать, что твои мысли были далеки от бессмысленных поступков, но ведь ты тоже совершил преступление.
Письмо матери Раскольникову
В начале романа Достоевского «Преступление и наказание», главный герой Родион Раскольников, получает письмо от своей матери Пульхерии Александровны Раскольниковой, которая живет в провинции вместе с дочерью Дуней. Из этого письма, оставивший учебу студент узнает на какие жертвы идет его семья, чтобы он смог закончить университет: мать отправляет ему деньги которые занимает под процент у местного купца Вахрушина, а сестра устраивается гувернанткой к помещику Свидригалову и терпит его домогательства, а после идет на брак по расчету с Лужным.
В конце письма Пульхерия Александровна сообщает сыну, что в связи с помолвкой Дуни и Лужина, они вскоре тоже переберутся в Петербург.
Письмо Пульхерии Александровны позволяет читателю не только погрузиться в контекст описанных в романе событий, но и знакомит с финансовым и душевным состоянием Раскольникова перед тем как он решился на совершение преступления.
Текст письма матери Раскольникову (Часть 1, глава III)
С пояснениями (в квадратных скобках […])
«Милый мой Родя, — писала мать, — вот уже два месяца с лишком как я не беседовала с тобой письменно, от чего сама страдала и даже иную ночь не спала, думая. Но, наверно, ты не обвинишь меня в этом невольном моем молчании. Ты знаешь, как я люблю тебя; ты один у нас, у меня и у Дуни, ты наше всё, вся надежда, упование наше. Что было со мною, когда я узнала, что ты уже несколько месяцев оставил университет, за неимением чем содержать себя, и что уроки и прочие средства твои прекратились! Чем могла я с моими ста двадцатью рублями в год пенсиона помочь тебе? Пятнадцать рублей, которые я послала тебе четыре месяца назад, я занимала, как ты и сам знаешь, в счет этого же пенсиона, у здешнего нашего купца Афанасия Ивановича Вахрушина. Он добрый человек и был еще приятелем твоего отца. Но, дав ему право на получение за меня пенсиона, я должна была ждать, пока выплатится долг, а это только что теперь исполнилось, так что я ничего не могла во всё это время послать тебе. Но теперь, слава богу, я, кажется, могу тебе еще выслать, да и вообще мы можем теперь даже похвалиться фортуной, о чем и спешу сообщить тебе. И, во-первых, угадываешь ли ты, милый Родя, что сестра твоя вот уже полтора месяца как живет со мною, и мы уже больше не разлучимся и впредь. Слава тебе господи, кончились ее истязания, но расскажу тебе всё по порядку, чтобы ты узнал, как всё было, и что мы от тебя до сих пор скрывали. Когда ты писал мне, тому назад два месяца, что слышал от кого-то, будто Дуня терпит много от грубости в доме господ Свидригайловых, и спрашивал от меня точных объяснений, — что могла я тогда написать тебе в ответ? Если б я написала тебе всю правду, то ты, пожалуй бы, всё бросил и хоть пешком, а пришел бы к нам, потому я и характер и чувства твои знаю, и ты бы не дал в обиду сестру свою. Я же сама была в отчаянии, но что было делать? Я и сама-то всей правды тогда не знала. Главное же затруднение состояло в том, что Дунечка, вступив прошлого года в их дом гувернанткой, взяла вперед целых сто рублей, под условием ежемесячного вычета из жалованья, и, стало быть, и нельзя было место оставить, не расплатившись с долгом. Сумму же эту (теперь могу тебе всё объяснить, бесценный Родя) взяла она более для того, чтобы выслать тебе шестьдесят рублей, в которых ты тогда так нуждался и которые ты и получил от нас в прошлом году. Мы тебя тогда обманули, написали, что это из скопленных Дунечкиных прежних денег, но это было не так, а теперь сообщаю тебе всю правду, потому что всё теперь переменилось внезапно, по воле божией, к лучшему, и чтобы ты знал, как любит тебя Дуня и какое у нее бесценное сердце. Действительно, господин Свидригайлов сначала обходился с ней очень грубо и делал ей разные неучтивости и насмешки за столом… Но не хочу пускаться во все эти тяжелые подробности, чтобы не волновать тебя напрасно, когда уж всё теперь кончено. Короче, несмотря на доброе и благородное обращение Марфы Петровны, супруги господина Свидригайлова, и всех домашних, Дунечке было очень тяжело, особенно когда господин Свидригайлов находился, по старой полковой привычке своей, под влиянием Бахуса. Но что же оказалось впоследствии? Представь себе, что этот сумасброд давно уже возымел к Дуне страсть, но всё скрывал это под видом грубости и презрения к ней. Может быть, он и сам стыдился и приходил в ужас, видя себя уже в летах и отцом семейства, при таких легкомысленных надеждах, а потому и злился невольно на Дуню. А может быть, и то, что он грубостию своего обращения и насмешками хотел только прикрыть от других всю истину. Но наконец не удержался и осмелился сделать Дуне явное и гнусное предложение, обещая ей разные награды и сверх того бросить всё и уехать с нею в другую деревню или, пожалуй, за границу. Можешь представить себе все ее страдания! Оставить сейчас место было нельзя, не только по причине денежного долга, но и щадя Марфу Петровну, которая могла бы вдруг возыметь подозрения, а следовательно, и пришлось бы поселить в семействе раздор. Да и для Дунечки был бы большой скандал; уж так не обошлось бы. Были тут и многие разные причины, так что раньше шести недель Дуня никак не могла рассчитывать вырваться из этого ужасного дома. Конечно, ты знаешь Дуню, знаешь, как она умна и с каким твердым характером. Дунечка многое может сносить и даже в самых крайних случаях найти в себе столько великодушия, чтобы не потерять своей твердости. Она даже мне не написала обо всем, чтобы не расстроить меня, а мы часто пересылались вестями. Развязка же наступила неожиданная. Марфа Петровна нечаянно подслушала своего мужа, умолявшего Дунечку в саду, и, поняв всё превратно, во всем ее же и обвинила, думая, что она-то всему и причиной. Произошла у них тут же в саду ужасная сцена: Марфа Петровна даже ударила Дуню, не хотела ничего слушать, а сама целый час кричала и, наконец, приказала тотчас же отвезти Дуню ко мне в город, на простой крестьянской телеге, в которую сбросили все ее вещи, белье, платья, всё как случилось, неувязанное и неуложенное. А тут поднялся проливной дождь, и Дуня, оскорбленная и опозоренная, должна была проехать с мужиком целых семнадцать верст в некрытой телеге. [Подобный случай был описан в журнале Достоевских «Время»: «Гувернантка, прожившая в семье больше шести лет, спасаясь от преследований помещика, выскочила в окно, спрятавшись в саду. Когда она потом вышла из засады, то увидела все свои пожитки выброшенными во двор Девушка приютилась у соседей, а благородное семейство, ею теперь оставленное, чтобы оправдать свой гнусный поступок, принялось поносить ее на весь околоток разными небылицами» (Время. 1861. № 3. С. 37).] Подумай теперь, что могла я тебе написать в письме, в ответ на твое, полученное мною два месяца назад, и о чем писать? Сама я была в отчаянии; правду написать тебе не смела, потому что ты очень бы был несчастлив, огорчен и возмущен, да и что мог бы ты сделать? Пожалуй, еще себя погубить, да и Дунечка запрещала; а наполнять письмо пустяками и о чем-нибудь, тогда как в душе такое горе, я не могла. Целый месяц у нас по всему городу ходили сплетни об этой истории, и до того уж дошло, что нам даже в церковь нельзя было ходить с Дуней от презрительных взглядов и шептаний, и даже вслух при нас были разговоры. Все-то знакомые от нас отстранились, все перестали даже кланяться, и я наверно узнала, что купеческие приказчики и некоторые канцеляристы хотели нанести нам низкое оскорбление, вымазав дегтем ворота нашего дома, так что хозяева стали требовать, чтобы мы с квартиры съехали. Всему этому причиной была Марфа Петровна, которая успела обвинить и загрязнить Дуню во всех домах. Она у нас со всеми знакома и в этот месяц поминутно приезжала в город, и так как она немного болтлива и любит рассказывать про свои семейные дела и, особенно, жаловаться на своего мужа всем и каждому, что очень нехорошо, то и разнесла всю историю, в короткое время, не только в городе, но и по уезду. Я заболела, Дунечка же была тверже меня, и если бы ты видел, как она всё переносила и меня же утешала и ободряла! Она ангел!
Но, по милосердию божию, наши муки были сокращены: господин Свидригайлов одумался и раскаялся и, вероятно пожалев Дуню, представил Марфе Петровне полные и очевидные доказательства всей Дунечкиной невинности, а именно: письмо, которое Дуня еще до тех пор, когда Марфа Петровна застала их в саду, принуждена была написать и передать ему, чтоб отклонить личные объяснения и тайные свидания, на которых он настаивал, и которое, по отъезде Дунечки, осталось в руках господина Свидригайлова. В этом письме она самым пылким образом и с полным негодованием укоряла его именно за неблагородство поведения его относительно Марфы Петровны, поставляла ему на вид, что он отец и семьянин и что, наконец, как гнусно с его стороны мучить и делать несчастною и без того уже несчастную и беззащитную девушку. Одним словом, милый Родя, письмо это так благородно и трогательно написано, что я рыдала, читая его, и до сих пор не могу его читать без слез. Кроме того, в оправдание Дуни, явились, наконец, и свидетельства слуг, которые видели и знали гораздо больше, чем предполагал сам господин Свидригайлов, как это и всегда водится. Марфа Петровна была совершенно поражена и «вновь убита», как сама она нам признавалась, но зато вполне убедилась в невинности Дунечкиной и на другой же день, в воскресенье, приехав прямо в собор, на коленях и со слезами молила владычицу дать ей силу перенесть это новое испытание и исполнить долг свой. Затем, прямо из собора, ни к кому не заезжая, приехала к нам, рассказала нам всё, горько плакала и, в полном раскаянии, обнимала и умоляла Дуню простить ее. В то же утро, нисколько не мешкая, прямо от нас, отправилась по всем домам в городе и везде, в самых лестных для Дунечки выражениях, проливая слезы, восстановила ее невинность и благородство ее чувств и поведения. Мало того, всем показывала и читала вслух собственноручное письмо Дунечкино к господину Свидригайлову и даже давала снимать с него копии (что, мне кажется, уже и лишнее). Таким образом ей пришлось несколько дней сряду объезжать всех в городе, так как иные стали обижаться, что другим оказано было предпочтение, и таким образом завелись очереди, так что в каждом доме уже ждали заранее и все знали, что в такой-то день Марфа Петровна будет там-то читать это письмо, и на каждое чтение опять-таки собирались даже и те, которые письмо уже несколько раз прослушали и у себя в домах, и у других знакомых, по очереди. Мое мнение, что многое, очень многое, тут было лишнее; но Марфа Петровна уже такого характера. По крайней мере она вполне восстановила честь Дунечки, и вся гнусность этого дела легла неизгладимым позором на ее мужа, как на главного виновника, так что мне его даже и жаль; слишком уже строго поступили с этим сумасбродом. Дуню тотчас же стали приглашать давать уроки в некоторых домах, но она отказалась. Вообще же все стали к ней вдруг относиться с особенным уважением. Всё это способствовало главным образом и тому неожиданному случаю, через который теперь меняется, можно сказать, вся судьба наша. Узнай, милый Родя, что к Дуне посватался жених и что она успела уже дать свое согласие, о чем и спешу уведомить тебя поскорее. И хотя дело это сделалось и без твоего совета, но ты, вероятно, не будешь ни на меня, ни на сестру в претензии, так как сам увидишь, из дела же, что ждать и откладывать до получения твоего ответа было бы нам невозможно. Да и сам ты не мог бы заочно обсудить всего в точности. Случилось же так. Он уже надворный советник, Петр Петрович Лужин, и дальний родственник Марфы Петровны, которая многому в этом способствовала. Начал с того, что через нее изъявил желание с нами познакомиться, был как следует принят, пил кофе, а на другой же день прислал письмо, в котором весьма вежливо изъяснил свое предложение и просил скорого и решительного ответа. Человек он деловой и занятый, и спешит теперь в Петербург, так что дорожит каждою минутой. Разумеется, мы сначала были очень поражены, так как всё это произошло слишком скоро и неожиданно. Соображали и раздумывали мы вместе весь тот день. Человек он благонадежный и обеспеченный, служит в двух местах и уже имеет свой капитал. Правда, ему уже сорок пять лет, но он довольно приятной наружности и еще может нравиться женщинам, да и вообще человек он весьма солидный и приличный, немного только угрюмый и как бы высокомерный. Но это, может быть, только так кажется с первого взгляда. Да и предупреждаю тебя, милый Родя, как увидишься с ним в Петербурге, что произойдет в очень скором времени, то не суди слишком быстро и пылко, как это и свойственно тебе, если на первый взгляд тебе что-нибудь в нем не покажется. Говорю это на случай, хотя и уверена, что он произведет на тебя впечатление приятное. Да и кроме того, чтоб обознать какого бы то ни было человека, нужно относиться к нему постепенно и осторожно, чтобы не впасть в ошибку и предубеждение, которые весьма трудно после исправить и загладить. А Петр Петрович, по крайней мере по многим признакам, человек весьма почтенный. В первый же свой визит он объявил нам, что он человек положительный, но во многом разделяет, как он сам выразился, «убеждения новейших поколений наших» и враг всех предрассудков. Многое и еще он говорил, потому что несколько как бы тщеславен и очень любит, чтоб его слушали, но ведь это почти не порок. Я, разумеется, мало поняла, но Дуня объяснила мне, что он человек хотя и небольшого образования, но умный и, кажется, добрый. Ты знаешь характер сестры твоей, Родя. Это девушка твердая, благоразумная, терпеливая и великодушная, хотя и с пылким сердцем, что я хорошо в ней изучила. Конечно, ни с ее, ни с его стороны особенной любви тут нет, но Дуня, кроме того что девушка умная, — в то же время и существо благородное, как ангел, и за долг поставит себе составить счастье мужа, который в свою очередь стал бы заботиться о ее счастии, а в последнем мы не имеем, покамест, больших причин сомневаться, хотя и скоренько, признаться, сделалось дело. К тому же он человек очень расчетливый и, конечно, сам увидит, что его собственное супружеское счастье будет тем вернее, чем Дунечка будет за ним счастливее. А что там какие-нибудь неровности в характере, какие-нибудь старые привычки и даже некоторое несогласие в мыслях (чего и в самых счастливых супружествах обойти нельзя), то на этот счет Дунечка сама мне сказала, что она на себя надеется; что беспокоиться тут нечего и что она многое может перенести, под условием если дальнейшие отношения будут честные и справедливые. Он, например, и мне показался сначала как бы резким; но ведь это может происходить именно оттого, что он прямодушный человек, и непременно так. Например, при втором визите, уже получив согласие, в разговоре он выразился, что уж и прежде, не зная Дуни, положил взять девушку честную, но без приданого, и непременно такую, которая уже испытала бедственное положение; потому, как объяснил он, что муж ничем не должен быть обязан своей жене, а гораздо лучше, если жена считает мужа за своего благодетеля. Прибавлю, что он выразился несколько мягче и ласковее, чем я написала, потому что я забыла настоящее выражение, а помню одну только мысль, и, кроме того, сказал он это отнюдь не преднамеренно, а, очевидно, проговорившись, в пылу разговора, так что даже старался потом поправиться и смягчить; но мне все-таки показалось это немного как бы резко, и я сообщила потом Дуне. Но Дуня даже с досадой отвечала мне, что «слова еще не дело», и это, конечно, справедливо. Пред тем, как решиться, Дунечка не спала всю ночь и, полагая, что я уже сплю, встала с постели и всю ночь ходила взад и вперед по комнате; наконец стала на колени и долго и горячо молилась перед образом, а наутро объявила мне, что она решилась.
Я уже упомянула, что Петр Петрович отправляется теперь в Петербург. У него там большие дела, и он хочет открыть в Петербурге публичную адвокатскую контору. Он давно уже занимается хождением по разным искам и тяжбам и на днях только что выиграл одну значительную тяжбу. В Петербург же ему и потому необходимо, что там у него одно значительное дело в сенате. Таким образом, милый Родя, он и тебе может быть весьма полезен, даже во всем, и мы с Дуней уже положили, что ты, даже с теперешнего же дня, мог бы определенно начать свою будущую карьеру и считать участь свою уже ясно определившеюся. О если б это осуществилось! Это была бы такая выгода, что надо считать ее не иначе, как прямою к нам милостию вседержителя. Дуня только и мечтает об этом. Мы уже рискнули сказать несколько слов на этот счет Петру Петровичу. Он выразился осторожно и сказал, что, конечно, так как ему без секретаря обойтись нельзя, то, разумеется, лучше платить жалованье родственнику, чем чужому, если только тот окажется способным к должности (еще бы ты-то не оказался способен!), но тут же выразил и сомнение, что университетские занятия твои не оставят тебе времени для занятий в его конторе. На этот раз тем дело и кончилось, но Дуня ни о чем, кроме этого, теперь и не думает. Она теперь, уже несколько дней, просто в каком-то жару и составила уже целый проект о том, что впоследствии ты можешь быть товарищем и даже компанионом Петра Петровича по его тяжебным занятиям, тем более что ты сам на юридическом факультете. Я, Родя, вполне с нею согласна и разделяю все ее планы и надежды, видя в них полную вероятность; и, несмотря на теперешнюю, весьма объясняемую уклончивость Петра Петровича (потому что он тебя еще не знает), Дуня твердо уверена, что достигнет всего своим добрым влиянием на будущего своего мужа, и в этом она уверена. Уж конечно, мы остереглись проговориться Петру Петровичу хоть о чем-нибудь из этих дальнейших мечтаний наших и, главное, о том, что ты будешь его компанионом. Он человек положительный и, пожалуй, принял бы очень сухо, так как всё это показалось бы ему одними только мечтаниями. Равным образом ни я, ни Дуня ни полслова еще не говорили с ним о крепкой надежде нашей, что он поможет нам способствовать тебе деньгами, пока ты в университете; потому не говорили, что, во-первых, это и само собой сделается впоследствии, и он, наверно, без лишних слов, сам предложит (еще бы он в этом-то отказал Дунечке) тем скорее, что ты и сам можешь стать его правою рукой по конторе и получать эту помощь не в виде благодеяния, а в виде заслуженного тобою жалованья. Так хочет устроить Дунечка, и я с нею вполне согласна. Во-вторых же, потому не говорили, что мне особенно хотелось поставить тебя с ним, при предстоящей теперешней встрече нашей, на ровной ноге. Когда Дуня говорила ему о тебе с восторгом, он отвечал, что всякого человека нужно сначала осмотреть самому и поближе, чтоб о нем судить, и что он сам предоставляет себе, познакомясь с тобой, составить о тебе свое мнение. Знаешь что, бесценный мой Родя, мне кажется, по некоторым соображениям (впрочем, отнюдь не относящимся к Петру Петровичу, а так, по некоторым моим собственным, личным, даже, может быть, старушечьим, бабьим капризам), — мне кажется, что я, может быть, лучше сделаю, если буду жить после их брака особо, как и теперь живу, а не вместе с ними. Я уверена вполне, что он будет так благороден и деликатен, что сам пригласит меня и предложит мне не разлучаться более с дочерью, и если еще не говорил до сих пор, то, разумеется, потому что и без слов так предполагается; но я откажусь. Я замечала в жизни не раз, что тещи не очень-то бывают мужьям по сердцу, а я не только не хочу быть хоть кому-нибудь даже в малейшую тягость, но и сама хочу быть вполне свободною, покамест у меня хоть какой-нибудь свой кусок да такие дети, как ты и Дунечка. Если возможно, то поселюсь подле вас обоих, потому что, Родя, самое-то приятное я приберегла к концу письма: узнай же, милый друг мой, что, может быть, очень скоро мы сойдемся все вместе опять и обнимемся все трое после почти трехлетней разлуки! Уже наверно решено, что я и Дуня выезжаем в Петербург, когда именно, не знаю, но, во всяком случае, очень, очень скоро, даже, может быть, через неделю. Всё зависит от распоряжений Петра Петровича, который, как только осмотрится в Петербурге, тотчас же и даст нам знать. Ему хочется, по некоторым расчетам, как можно поспешить церемонией брака и даже, если возможно будет, сыграть свадьбу в теперешний же мясоед, а если не удастся, по краткости срока, то тотчас же после госпожинок. [В России свадьбы справлялись между постами — в мясоед, т. е. в период, когда по православному церковному уставу разрешалась мясная пища. Госпожинки — пост с 1 по 15 августа, за которым следовал так называемый осенний мясоед (15 августа — 14 ноября).] О, с каким счастьем прижму я тебя к моему сердцу! Дуня вся в волнении от радости свидания с тобой, и сказала раз, в шутку, что уже из этого одного пошла бы за Петра Петровича. Ангел она! Она теперь ничего тебе не приписывает, а велела только мне написать, что ей так много надо говорить с тобой, так много, что теперь у ней и рука не поднимается взяться за перо, потому что в нескольких строках ничего не напишешь, а только себя расстроишь; велела же тебя обнять крепче и переслать тебе бессчетно поцелуев. Но, несмотря на то, что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь, как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь, в счет пенсиона, даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть, рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю. Прислала бы и больше, но боюсь за наши расходы дорожные; и хотя Петр Петрович был так добр, что взял на себя часть издержек по нашему проезду в столицу, а именно, сам вызвался, на свой счет, доставить нашу поклажу и большой сундук (как-то у него там через знакомых), но все-таки нам надо рассчитывать и на приезд в Петербург, в который нельзя показаться без гроша, хоть на первые дни. Мы, впрочем, уже всё рассчитали с Дунечкой до точности, и вышло, что дорога возьмет немного. До железной дороги от нас всего только девяносто верст, и мы уже, на всякий случай, сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть, я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать. Но довольно; два листа кругом уписала, и места уж больше не остается; целая наша история; ну да и происшествий-то сколько накопилось! А теперь, бесценный мой Родя, обнимаю тебя до близкого свидания нашего и благословляю тебя материнским благословением моим. Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби так, как она тебя любит, и знай, что она тебя беспредельно, больше себя самой любит. Она ангел, а ты, Родя, ты у нас всё — вся надежда наша и всё упование. Был бы только ты счастлив, и мы будем счастливы. Молишься ли ты богу, Родя, по-прежнему и веришь ли в благость творца и искупителя нашего? Боюсь я, в сердце своем, не посетило ли и тебя новейшее модное безверие? Если так, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, как еще в детстве своем, при жизни твоего отца, ты лепетал молитвы свои у меня на коленях и как мы все тогда были счастливы! Прощай, или, лучше, до свидания! Обнимаю тебя крепко-крепко и целую бессчетно.
