о чем плачет филин
Виктор
Соснора
Подборка: Какой пергаменту предел?
Догорай, моя лучина, догорай!
Всё, что было, всё, что сплыло, догоняй.
Да цыганки, да кабак, да балаган,
только тройки – по кисельным берегам.
Только тройки – суета моя, судьба,
а на тройках по три ворона сидят.
Кто он, этот караван и улюлюк?
Эти головы оторваны, старик.
А в отверстиях, где каркал этот клюв,
по фонарику зелёному стоит.
По фонарику – зелёная тоска!
Расскажи мне, диво-девица, рассказ,
как в синицу превратился таракан,
улетел на двух драконах за моря.
Да гуляй, моя последняя тоска,
Как и вся больная родина моя!
И грустить не надо.
на хоругвях храбро
Завидуешь, соратник, моему
придуманному дому? Да, велик
он, храм химерный моему уму,
хранилище иллюзий – или книг.
Взойди в мой дом, и ты увидишь, как
посмешище – любой людской уют,
там птицы (поднебесная тоска!)
слова полузабытые поют.
Мой дом, увы, – богат и, правда, прост:
Но вместо девы дивной, райских роз
на ложе брачном шестикрылый зверь.
И не завидуй. Нет у нас, поверь,
ни лавра, ни тернового венца.
Лишь на крюке для утвари твоей
мои сердца, как луковки, висят.
Вторая молитва Магдалине
Это птицы к подоконникам льнут.
Это небо наполняет луну.
Это хижины под небом луны
переполнены ночными людьми.
Невозможно различить в темноте
одинаковых, как птицы, людей.
Ты целуй меня. Я издалека
Обвиняю свой страх.
Я неверье из вина извлекал,
от, любимая, неверья устал.
Нет привала. Вся судьба – перевал!
Если хочешь предавать – предавай,
поторапливайся! Эра – не та!
Нынче тридцать за меня не дадут.
Многовато бескорыстных иуд.
Поспешай! Петух Голгофы поёт.
Да святится святотатство твоё.
О чём плачет филин?
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звёзд, что ли.
Двенадцать звёзд ходят,
что месяц мышь съела,
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин.
О чём плачет филин?
что на земле – мыши,
что звёзды лишь – цепи.
скакал конь красный
и двадцать две птицы
Что так плакал филин,
что весь плач птичий –
ни больше, ни меньше.
как уходят в небо звёзды,
заблудившиеся дети рассвета,
ты уходишь, как уходят в небо
на кораблики похожие птицы.
Наша мгла сильнее снега.
навсегда слабее сердца.
журавля на самом деле
птичье пёрышко – не больше.
Отпускаю, потому что
сентябри моими журавлями.
До бессонных сновидений.
заблудившегося в мире.
(ОДИННАДЦАТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ. 1966)
Начало ночи
Над Ладогой пылала мгла,
и, следовательно – алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная – арена.
И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями.)
И кроме – не было ворон.
С ним некому – в соревнованье.
Настольной лампочки лимон
шагала ночь в глубоком гриме.
Искрился только карандаш,
(ПОЭМЫ И РИТМИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ. 1963-1964)
В твоих очах, в твоих снегах,
я, путник бедный, замерзаю.
Нет, не напутал я, – солгал.
В твоих снегах я твой Сусанин.
В твоих отчаянных снегах
гитары белое бренчанье.
Я твой солдат, но не слуга,
слагатель светлого прощанья.
– Нас океаны зла зальют. –
О, не грози мне, не грози мне!
Я твой солдат, я твой салют
очей, как небо, негасимых.
Каких там, к дьяволу, услад!
Мы лишь мелодию сложили
про то, как молодость ушла,
которой, может быть, служили.
Летний Сад днём
Снег, как павлин в саду – цветной, с хвостом,
с фонтанчиком и женскими глазами.
Рябиною синеет красный холм
Михайловский, – то замок с крышей гильзы!
Деревья-девушки по две в окнах,
душистых лип сосульки слёз – годами.
На всех ветвях сидят, как на веках,
толстея, голубицы с голубями.
Их мрачен рот, они в саду как чернь,
лакеи злые, возрастом геронты,
свидетели с виденьями. Но речь
Истории – им выдвигает губы!
Михайловский готический коралл!
Здесь Стивенсон вскричал бы вслух: «Пиастры!»
Мальтийский шар, Лопухиной колер.
А снег идёт в саду, простой и пёстрый.
Нет статуй. Лишь Иван Крылов, статист,
зверолюбив и в позе ревизора,
а в остальном снег свеж и золотист,
и скоро он стемнеет за решёткой.
Зажжётся рядом невских волн узор,
как радуг ряд! Голов орлиных злато
уж оживёт! И статуй струнный хор
руками нарисует свод заката,
и ход светил, и как они зажглись,
и пасмурный, вечерний рог горений!
Нет никого. И снег из-за кулис,
и снег идёт, не гаснет, дивный гений!
Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону – коровы, мяса, а я – Гермес.
Аполлону – тирсы и стрелы, а я – сатир,
он – светящийся в солнце, а я – светлячком светил.
Я тебя (о, двое нас, что – до них остальных!).
Я тебя отвою во всех восстаньях своих.
Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.
Он творил руками тебя, а я – рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней сотворил.
Он – стражник жизни с серебряным топором.
Он – жизнь сама, а я – бессмертье твоё.
Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.
Я тебе ответил. В свидетели – весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба – нет.
Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне – молчать, как лунь, или мычать, как мул.
Эти буквицы боли – твои семена,
их расставлю и растравлю – хватит с меня.
(ТРИДЦАТЬ СЕМЬ. 1973)
Ты, близлежащий, женщина, ты враг
ближайший. Ты моя окаменелость.
Ау, мой милый! всесторонних благ!
и в «до свиданья» – веточку омелы.
За ласки тел, целуемых впотьмах,
за лапки лис, за журавлиный лепет,
за балаганы слёз, бубновый крах,
иллюзии твои, притворный трепет, –
ау, мой мститель, мастер мук, – ау.
Все наши антарктиды и сахары, –
ау! листаю новую главу,
и новым ядом – новые стаканы!
За ладан лжи, за олимпийский стикс,
за Ватерлоо, за отмену хартий,
за молнии в меня, – о отступись!
оставь меня. Всё хорошо, и – хватит.
Змеиный звон! за землю всех невест
цикуту слёз. Я не боюсь небес,
их гнев – лишь ласка ненависти нашей.
Униженный, и в ужасе с утра,
как скоморох на жёрдочке оваций,
о отступись! Ещё дрожит струна,
не дай и ей, последней, оборваться.
Пью чашу зла, и пью и днесь и впредь
веленье кары и волненье рока.
Мы в жизни не сумели умереть,
Жить в смерти – сверхъестественная роскошь.
Ночь о тебе
Звезда моя, происхожденьем – Пса,
лакала млеко пастью из бутыли.
И лун в окошке – нуль. Я не писал.
Я пил стакан. И мысли не будили.
о вас. Я не венчал. Не развенчал.
Я вас любил. И разлюбить – что толку?
Не очарован был. Иразоча-
рованья – нет. Я выдумал вас. Только.
Творец Тебя, я пью стакан плодов
творенья! Ты – обман. Я – брат обмана.
Долгов взаимных – нет. И нет продол-
женных ни «аллилуйя», ни «осанна».
Я не писал. Те в прошлом, – письмена!
Целуй любые лбы. Ходи, как ходишь.
Ты где-то есть. Но где-то без меня,
и где-то – нет тебя. Теперь – как хочешь.
Там на морях в огне вода валов.
(Тушил морями! Где двузначность наша?)
И в водах – человеческих голов
купанье поплавковое. Не надо.
А здесь – упал комар в чернильницу, – полёт
из Космоса – в мою простую урну.
Господь с тобой, гость поздний. Поклюём
в чернилах кровь и поклянёмся утру.
(ТРИДЦАТЬ СЕМЬ. 1973)
Храни тебя, Христос, мой человек, –
мой целый век, ты тоже – он, один.
Не опускай своих солёных век,
Ты, Человеческий невольник – Сын.
И сам с собою ночью наяву
ни воем и ничем не выдавай.
Пусть Сыну негде приклонить главу,
очнись и оглянись – на море май.
На море – мир. А миру – не до мук
твоих (и не до мужества!) – ничьих.
Сними с гвоздя свой колыбельный лук,
на тетиве стрелу свою начни.
И верь – опять воспрянет тетива.
Стрела свершится, рассекая страх.
восстанет. А у роз на деревах
распустятся, как девичьи, глаза.
А небо – необъятно вновь и вновь.
А нежная распутица – гроза
опять любовью окровавит кровь
И ласточка, душа твоих тенет,
взовьётся, овевая красный крест.
И ласково прошепчет в тишине:
– Он умер (сам сказал!), а вот – воскрес!
(ТРИДЦАТЬ СЕМЬ. 1973)
Февраль
Февраль. Морозы обобщают
деянья дум своих и драм.
Не лая, бегает овчарка
по фетровым снегам двора.
Дитя в малиновых рейтузах
из снега лепит корабли.
Как маленькое заратустро
оно с овчаркой говорит.
Снега звучат определённо –
снежинка «ми», снежинка «ля»…
Февраль. Порхают почтальоны
на бледных крыльях февраля.
И каждый глаз у них, как глобус,
На бледных крылышках микробы,
смешные птицы! птичий мир!
А вечерами над снегами
с похмелья на чужом пиру
плывёт иголочкой в стакане
весёлый нищий по двору.
Он принц принципиальных пьяниц,
ему – венец из ценных роз!
Куда плывёшь, венецианец,
в гондолах собственных галош?
Ты знаешь край, где маки, розы,
где обольстительны матроны?
Он знает – это в кабаке.
Какая Феникс улетела?
Какой воробыш прилетел?
Какой чернилам вес удельный?
Какой пергаменту предел?
Достать чернил и веселиться
у фортепьяновых костей.
Ещё прекрасна Василиса,
ещё бессмертен царь Кощей.
Пора, перо, большая лошадь,
перпетуум мобиле, Бальзак!
Облитый горечью и злостью,
– Бумага мига или века?
Не всё одно тебе, мой маг?
Колен не преклоняй, калека,
пред графоманией бумаг.
Художник дышит млечным снегом.
Снег графомана – нафталин.
Как очи миллиона негров,
в ночи пылают фонари.
Без денег, как бездельник Ниццы,
без одеяний, как любовь,
на дне двора весёлый нищий
читал поэзию Ли Бо.
Факир премудрого Китая,
по перламутровым снегам
он ехал, пьяный, на кентавре
в свой соловьиный, сложный сад.
А сад был вылеплен из снега,
имел традиции свои:
над садом мраморная нега,
в саду снежинки-соловьи.
мудрец с малиновой душой,
четыре маленькие спички –
ваш сад расплавится, дружок.
А утром, как обычно, утром,
трудящиеся шли на труд.
Они под мусорною урной
нашли закоченелый труп.
он, не доживший до апреля,
апрелей ваших не желал.
Вокруг него немели люди,
бились в стенку лбом.
Он жил в саду своих иллюзий
и соловьёв твоих, Ли Бо.
По телефону обещаю
знакомым дамам дирижабли.
По вечерам обогащаю
поэзию родной державы.
Потом придёт моя Марина,
мы выпьем медное вино
из простоквашного кувшина
и выкинем кувшин в окно.
Ку-ку, кувшин! Плыви по клумбам
сугробов, ангел и пилот!
В моём отечестве подлунном
что не порхает, то плывёт!
Моим славянам льготна лёгкость –
В моём полёте чувство локтя
Дай, боже, не осуществлять.
Один погиб в самумах санкций,
того закабалил кабак.
Куда плывёте вы, писатель,
какие слёзы на губах?
© Виктор Соснора, 1959-2007.
© 45-я параллель, 2007.
Тексты по изданию «Виктор Соснора. Стихотворения»
(Санкт-Петербург, «Амфора», 2006) сверил Андрей Недавний (Ставрополь).
Стихотворения (3 стр.)
Здоро́во, белые метели,
мои соратники по стуже!
«Завидуешь, соратник, моему…»
И не завидуй. Нет у нас, поверь,
ни лавра, ни тернового венца.
Лишь на крюке для утвари твоей
мои сердца, как луковки, висят.
«Дождь идет никуда, ниоткуда…»
Дождь идет никуда, ниоткуда,
как старательная саранча.
Капли маленькие, как секунды,
надо мною звучат и звучат,
Дождь идет всё сильнее, всё время,
племена без ветрил, без вождя.
Он рассеет печальное племя,
то есть каждую каплю дождя.
Где я? Кто я? Куда я? Достигну
старых солнц или новых тенет?
Ты в толпе торопливых дождинок
потеряешь меня или нет?
Первая молитва Магдалине
На ясных листьях сентября
росинки молока.
Строения из серебра
сиреневы слегка.
Ты помни обо мне, о нем,
товарище чудес.
Я вижу вина за окном.
Я вовсе не воскрес.
Я тень меня. Увы, не тот.
Не привлекай кликуш.
Не объявляй обильный тост.
Мария! Не ликуй.
Тебе заздравье в их сердцах.
Не надо. Не молись.
И что тебе в такой сентябрь
сомнения мои!
Твой страх постыден в день суда.
Оставим судьям страх.
А я? Что я?! Не сострадай,
несчастная, сестра.
Но ты мои не променяй
сомнения и сны.
Ты сказку, сказку про меня,
ты сказку сочини.
В этом доме пели мало
и не плакали еще.
Понемножку пировали,
целовались под плащом.
И порхали очень просто
ноготки, как лепестки.
Вторая молитва Магдалине
Это птицы к подоконникам льнут.
Это небо наполняет луну.
Это хижины под небом луны
переполнены ночными людьми.
Невозможно различить в темноте
одинаковых, как птицы, людей.
Ты целуй меня. Я издалека
обнимаю!
Обвиняю свой страх.
Я неверье из вина извлекал,
от, любимая, неверья устал.
Нынче тридцать за меня не дадут.
Многовато бескорыстных иуд.
Поспешай! Петух Голгофы поет.
Да святится святотатство твое…
Язычники
За любовь
пред паствой маяться?
Псалтыри
за счастье?
Верим в солнце,
верим в мясо,
в соль,
в зерно,
в зачатье,
в бубны,
в бани,
в хоровод,
в гусельные весла!
В нашей жизни горевой
ой как редко звездно…
«Белый вечер, белый вечер…»
Белый вечер, белый вечер,
колоски зарниц.
Не кузнечик, а бубенчик
надо мной звенит.
Белый вечер, белый вечер,
блеяние стад.
И заборы будто свечи
белые стоят.
Что же, скоро, я не дрогну
в свой последний час.
Не приобрету в дорогу
ни мечей, ни чаш.
Не заполучу надежды
годовщин и книг.
Выну белые одежды
и надену их.
Белый вечер, белый вечер,
колоски зарниц.
И кузнечик, как бубенчик,
надо мной звенит.
«О чем плачет филин?…»
О чем плачет филин?
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звезд, что ли.
Двенадцать звезд ходят,
игру играют,
что месяц мышь съела,
склевал его ворон.
Унес ворон время
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин.
О чем плачет филин?
Когда погас месяц,
и таяло солнце,
и воздух воздушен
был, как одуванчик,
когда во все небо
скакал конь красный
и двадцать две птицы
дневных смеялись…
«Легенду, которую мне рассказали…»
Легенду, которую мне рассказали,
веками рассказывают русалки.
Хвостами-кострами русалки мерцают,
их серьги позванивают бубенцами.
Наследницы слез и последних лишений
вставали над озером в белых одеждах,
наследницы слез и последних лишений,
всё женщины чаще,
а девушки реже.
Хвостами-кострами русалки мерцали,
их серьги позванивали бубенцами.
Их озеро требовало пополненья:
пришло и последнее поколенье.
Немые русалки плывут по каналам
и рыбье бессмертье свое проклинают…
Обращение
Подари мне еще десять лет,
десять лет,
да в степи,
да в седле.
Подари мне еще десять книг,
да перо,
да кнутом
да стегни.
Подари мне еще десять шей,
десять шей
да десять ножей.
СМЕРТЬ БОЯНА
Сбегались на рынок
скуластые тощие пряхи,
сопливых потомков
таща на костистых плечах.
Они воздевали
сонливые очи на плаху
и, плача в платочки,
костили меня, палача.
Родятся гусляры,
бренчащие песни-услады,
но время задиристых песен
вовеки зашло…
О чем плачет филин
Филина почитали многие азиатские народы. Причины этого во многом сходны с обожествлением орла — крупная сильная птица с «огнем» в глазах. Он тоже «царь птиц», только ночных.
Буряты и сейчас уважают филина. Они говорят, что раньше филин был «невестой царя птиц». По данным В.В. Рябцева (200б), все найденные в 1999 г. гнезда филина в прибайкальских степях находились возле бурятских деревень. У айнов филин считался добрым богом, который предупреждал людей об опасностях и защищал от них. Он был божественным посредником между людьми и творцом. Айны окружали птицу любовью, доверием и божественным поклонением. Филина называли «возлюбленным богом» и «дорогим маленьким божеством» (Фрэзер, 1980). Айны на о. Хоккайдо очень почитали рыбного филина. Он назывался богом деревни. Особая совиная церемония проводилась вплоть до 1930-х гг. Филин почитался как вестник богов и предок жрецов. Перед тем, как отправиться на охоту, айны выпивали тост за филина (Marcot, Johnson, 2003).
Филин у вогулов — тотем рода, энцы его не убивают, у нганасанов он помощник в борьбе со злыми духами. Сову и филина гольды любят; поймав их, кормят дома, считая, что эти птицы охраняют их малолетних детей. (Пернатые обитатели мифов и легенд)
Отрывок из книги Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь»
Некоторый свет на двойственное отношение айнов к медведям проливает его сравнение с их отношениями к другим животным. Они, например, считают филина добрым богом, который своим уханьем предупреждает людей о грозящих им опасностях и защищает их от последних. Поэтому филин, божественный посредник между людьми и творцом, окружен у айнов любовью, доверием и набожным поклонением. О его божественной и одновременно посреднической функции свидетельствуют применяемые к нему эпитеты. Божественную птицу при первой возможности берут в плен и сажают в клетку; сидящего в клетке филина любовно именуют «возлюбленным богом» и «дорогим маленьким божеством». Проходит время, и, несмотря на все эти нежности, «дорогое маленькое божество» душат и как посла отсылают с посланием к высшим богам, а возможно, и к самому творцу. Перед тем как принести филина в жертву, к нему обращаются с такими словами: «Мы, возлюбленный бог, вскормили тебя, потому что тебя любим, и теперь собираемся отослать тебя к отцу. Возьми с собой наши дары: пищу, инао, вино и лепешки. Отнеси их своему отцу, он им очень обрадуется. Придя к отцу, скажи ему так: «Я долгое время жил среди айнов, айн-отец и мать-айнка вскормили меня. И вот я возвратился к тебе. Я принес тебе много всяких лакомств. Живя среди айнов, я видел великое множество бед и несчастий. Я заметил, что некоторые из айнов одержимы демонами, других поранили дикие звери, третьих покалечили обвалы, четвертые потерпели кораблекрушение, а пятых поразила болезнь. Услышь меня, отец мой, поспеши обратить свой взор на айнов и помочь им». Если ты выполнишь наш наказ, твой отец поможет нам». (psylib.org.ua)
Отрывок из книги Вадима Бурлака «Тайны старого Киева»
Птицы Чернобога
(Константин Бальмонт)
Ворон, Филин, и Сова,
Слуги Чернобога,
Ваша слава век жива,
С вами вещие слова,
Тайная дорога.
Тот, кто Ворона видал,
Знает силу мрака,
Ворон к Одину летал,
В вечный он глядел кристалл,
Принял тайну знака.
Тот, кто с Филином побыл,
Знает тайну гроба,
Филин — вещий страх могил,
Знает, сколько скрыла сил
Тайная утроба.
Кто беседовал с Совой,
Знает силу Ночи,
Знает, как в реке живой
К полосе береговой
Сделать путь короче.
Ворон, Филин, и Сова
Птицы Чернобога,
Но у темных мысль жива,
В их зрачках горят слова,
О, горит их много.
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звёзд, что ли.
Двенадцать звёзд ходят,
игру играют,
что месяц мышь съела,
склевал его ворон.
Унёс ворон время
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин.
О чём плачет филин?
Что мир мал плачу,
что на земле – мыши,
что звёзды лишь – цепи.
Когда погас месяц,
и таяло солнце,
и воздух воздушен
был, как одуванчик,
когда во всё небо
скакал конь красный
и двадцать две птицы
дневных смеялись.
Добрый вечер, литература! Филин в словесности.
О чем плачет филин?
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звезд, что ли.
Двенадцать звезд ходят,
игру играют,
что месяц мышь съела,
склевал его ворон.
Унес ворон время
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин.
О чем плачет филин?
Что мир мал плачу,
что на земле — мыши,
все звезды лишь — цепи…
Когда погас месяц,
и таяло солнце,
и воздух воздушен
был, как одуванчик,
Что так плакал филин,
что весь плач птичий –
бессилье бессонниц,
ни больше, ни меньше.
Константин Васильев
Как филин поймал летучую мышь,
Когтями сжал ее кости,
Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов
К соседу сбирается в гости.
Хоть много цепей и замков у ворот,
Ворота хозяйка гостям отопрет.
«Что ж, Марфа, веди нас, где спит твой старик?
Зачем ты так побледнела?
Под замком кипит и клубится Дунай,
Ночь скроет кровавое дело.
Не бойся, из гроба мертвец не встает,
Что будет, то будет, — веди нас вперед! »
Под замком бежит и клубится Дунай,
Бегут облака полосою;
Уж кончено дело, зарезан старик,
Амвросий пирует с толпою.
В кровавые воды глядится луна,
С Амвросьем пирует злодейка жена.
Под замком бежит и клубится Дунай,
Над замком пламя пожара.
Амвросий своим удальцам говорит:
«Всех резать — от мала до стара!
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей,
Сама ж ты впустила веселых гостей! »
Сверкая, клубясь, отражает Дунай
Весь замок, пожаром объятый;
Амвросий своим удальцам говорит:
«Пора уж домой нам, ребята!
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей,
Сама ж ты впустила веселых гостей! »
Над Марфой проклятие мужа гремит,
Он проклял ее, умирая:
«Чтоб сгинула ты и чтоб сгинул твой род,
Сто раз я тебя проклинаю!
Пусть вечно иссякнет меж вами любовь,
Пусть бабушка внучкину высосет кровь!
И род твой проклятье мое да гнетет,
И места ему да не станет
Дотоль, пока замуж портрет не пойдет,
Невеста из гроба не встанет
И, череп разбивши, не ляжет в крови
Последняя жертва преступной любви! »
Как филин поймал летучую мышь,
Когтями сжал ее кости,
Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов
К соседу нахлынули в гости.
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей,
Сама ж ты впустила веселых гостей!
Дата написания: 1841 год
Например, в сказке Павла Бажова «Золотой волос».
Помните, как дедко Филин ухал, помогая башкирскому охотнику Айлыпу с красавицей-невестой убежать от злого Полоза?
А еще про филина есть у М. Пришвина:
«. Филин на свету – это огромное событие в птичьем мире. Бывало в детстве приходилось попадать в темную комнату – чего-чего там не покажется в темных углах, и больше всего я боялся черта. Конечно, это глупости, и никакого черта нет для человека. Но у птиц, по-моему, черт есть – это их ночной разбойник филин. И когда филин выскочил из-под кучи, то это было для птиц все равно, как если бы у нас на свету черт показался. «
Черный пес Петербург — Виктор Соснора
В Санкт-Петербургском издательстве «Юолукка» только что вышла книга прозы Виктора Сосноры «Дом дней», включающая в себя цикл автобиографических рассказов «Дом дней» (1985–1986), цикл «Диски безнадежностей», не датированный самим автором, два рассказа (?) 1967 года и текст «Памяти Пастернака» (1970). На моем экземпляре инскрипт: «Анне – В. Соснора. 25 сент 2014».
Впрочем, у всех желавших их получить – аналогичные инскрипты. Меняются только имена.
Я никогда не видала его живым.
Давно ещё, в году 2006-м, мои киевские друзья обещали меня с ним познакомить, уверяя, что Соснора живет в Киеве.
Не познакомили.
Потому что жил он в Петербурге.
Я всадник. Я воин. Я в поле один.
Последний династии вольной орды.
Я всадник. Я воин. Встречаю восход
с повернутым к солнцу веселым виском.
Я всадник. Я воин во все времена.
На левом ремне моем фляга вина.
На левом плече моем дремлет сова,
и древнее стремя звенит.
Но я не военный потомок славян.
Я всадник весенней земли
(Из цикла «Последние песни Бояна»)
Владимир Эрль – это живое воплощение питерской «второй культуры», именно питерской, умирающей и прекрасной. Во времена туманной юности я ела никому тогда ещё не известного Вагинова («Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочада», стихи), Хармса, Введенского, – с его руки. Поэтому, наверное, для меня он живой, именно живой продолжатель той традиции: фырчащий, хохочущий, негодующий, корчащий рожи, блестящий знаток джаза и черно-белого кино. Вспыльчивый. Ребячливый. Обидчивый. Живой.
От Сосноры, с творчеством которого я познакомилась примерно в тот же период – у меня осталось чувство деревьев, листьев, корней и травы. Огонь, вода, земля и воздух, – словом, все те хтонические начала, которые мои друзья хорошо чувствуют во мне.
Пару лет назад в интернете промелькнуло сообщение, что Соснора умер. И я его похоронила. И оплакала.
Вторая молитва
Магдалине
Это птицы к подоконникам льнут.
Это небо наполняет луну.
Это хижины под небом луны
переполнены ночными людьми.
Невозможно различить в темноте
одинаковых, как птицы, людей.
Ты целуй меня. Я издалека
обнимаю!
Обвиняю свой страх.
Я неверье из вина извлекал,
от, любимая, неверья устал.
Нет привала. Вся судьба — перевал!
Запорожье!
Нет реки Иордань!
Если хочешь предавать — предавай,
поторапливайся! Эра — не та!
Нынче тридцать за меня не дадут.
Многовато бескорыстных иуд.
Поспешай! Петух Голгофы поет.
Да святится святотатство твое…
(Из цикла «Последние песни Бояна»)
Но он оказался жив, жив до сих пор, – и даже выпустил книгу… Я, как это со мной частенько бывает, перепутала Звенигородский проспект с Загородным и в результате опоздала на полчаса. Вежливо кивали мужчины. Пошипывали дамы. Приветственно махали рукой Эрли. Словом, все было хорошо.
Старую прозу Сосноры – по новой книге – читала актриса; читала, что называется, «с выражением».За столом сидел сухонький старичок, похожий на птицу и на дерево: на птицу и на дерево одновременно.
Рядом с ним – прехорошенькая юная барышня, писавшая поэту на бумажке, какую фамилию или имя он должен написать на книге: Соснора был абсолютно глух.
О чем плачет филин?
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звезд, что ли.
Двенадцать звезд ходят,
игру играют,
что месяц мышь съела,
склевал его ворон.
Унес ворон время
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин.
О чем плачет филин?
Что мир мал плачу,
что на земле — мыши,
все звезды лишь — цепи…
Когда погас месяц,
и таяло солнце,
и воздух воздушен
был, как одуванчик,
когда во все небо
скакал конь красный
и двадцать две птицы
дневных смеялись…
Что так плакал филин,
что весь плач птичий –
бессилье бессонниц,
ни больше, ни меньше.
(Из цикла «Последние песни Бояна»)
В одном из его текстов есть такой эпизод: никогда не пейте с мертвецами. Выпьешь с мертвецом сто грамм: и постареешь на сто лет. Выпьешь двести – постареешь на двести. Выпьешь триста, выйдешь на улицу – а там уже изменилось всё, и нет никого, кто знал бы тебя.
И я, подойдя подписывать книгу, написала ему на листочке: «вы – великий поэт, но никогда не пейте с мертвецами». Ибо Соснора был уже явно не здесь.
Тут случилось неожиданное: Соснора встал и обнял меня; обнял крепко – так, что я ощутила всю его суховатую древесность и тихое, тихое биение жизни под толщей коры. И произнес одну из немногих за этот вечер членораздельных его фраз: «она очень умна».
Чуть позже с одним из эрлевых друзей мы заговорили о платоновском «Федоне», о самом его финале, когда ставится – и решается – вопрос о том, кому в результате хуже – Сократу, который уходит в умный космос, или нам, остающимся здесь, на земле.
Впрочем, мы обнялись ещё раз (он узнал меня даже в верхней одежде), уже на улице, когда для Сосноры была вызвана машина, гости тихо разбредались по домам, а добрые Эрли (Владимир Эрль и Светлана Кузнецова) решили сопроводить меня в кафе, чтобы — а) накормить Эрля борщом и б) чтобы я не сидела без толку на Московском вокзале два часа в ожидании поезда.
Но это – уже совсем другая история.
А Соснору я больше никогда уже не увижу.
Завидуешь, соратник, моему
придуманному дому? Да, велик
он, храм химерный моему уму,
хранилище иллюзий — или книг.
Взойди в мой дом, и ты увидишь, как
посмешище — любой людской уют,
там птицы (поднебесная тоска!)
слова полузабытые поют.
И не завидуй. Нет у нас, поверь,
ни лавра, ни тернового венца.
Лишь на крюке для утвари твоей
мои сердца, как луковки, висят.
(Из цикла «Последние песни Бояна»)
Автор
Анна Резниченко
Доктор философии, специалист в области русской философии и литературы Серебряного века и философии языка