И летает голова то вверх, то вниз
Текст и аккорды
Тональность
Аппликатуры аккордов
Добавить комментарий
Популярная И летает голова то вверх, то вниз, выпущенная Пикник в 2005, теперь доступна и на нашем сайте. Здесь вы можете не только прослушать эту композицию, но и найти аккорды к ней. Сервис IronPick поможет вам воспроизводить на любимой гитаре лучшие песни, покоряя своей игрой и голосом каждого, кто вас окружает.
Аккорды, слова и музыка – “И летает голова то вверх, то вниз” для вас
Эта композиция хорошо известна в медиа-мире. На нашем сервисе вы можете ее слушать бесплатно, а также онлайн, наслаждаясь голосом вокалиста и игрой его группы. А можете – спеть ее самостоятельно. Для этого мы уже опубликовали:
На IronPick музыка – лучше, ближе и доступнее
IronPick – это не просто сборник популярных композиций. Это сервис для любителей живой игры на гитаре. Мы собрали для вас всё, что может понадобиться в ходе самостоятельного воспроизведения музыки, а именно: текст песни, аккорды, настройка тональности, аудио- и видеосопровождение. При этом сервис находится в процессе непрерывного совершенствования, а это значит, что его функционал постепенно будет улучшаться и дополняться полезными для вас опциями.
Уже изучили слова, сыграли аккорды на гитаре или прослушали композицию “И летает голова то вверх, то вниз”? Оставьте свой отзыв в комментариях. Мы ценим мнение посетителей сервиса и всегда прислушиваемся к нему.
IronPick – не только слушайте песню онлайн, но и получите аккорды в нужной тональности. Продолжайте играть на гитаре с интересом, любовью и теплом вместе с нашим сервисом.
В чужом пиру дорогой коньяк, что вода из лужи,
Непроходима нелепых праздников череда,
Один лишь праздник есть, который и вправду нужен,
И то, похоже, что его нет с тобой никогда.
Такой вот праздник, он не радует датой красной,
Не обещает он ни водки, ни пирога,
Он просто тихо берет за горло и шепчет: «Празднуй —
Начало долгого возвращенья на берега».
Допустим, так: сходя с покатых холмов Китая,
Таясь от взглядов любопытствующих селян,
Ты остановишься перед границею, выжидая,
Покуда солнце не закатится в гаолян (в поля).
Чтобы никто не опознал тебя по приметам,
Чтоб не поймали тебя угрюмые погранцы,
Чтобы не выдало тебя солнце, сияя в медном
Нагрудном знаке «За переправу через Янцзы».
Сюжет пошел, и он достался тебе недаром —
Тот самый праздник, коего нет с тобой никогда.
Ты позвонишь ей, ты назначишь ей встречу в старом
Забытом парке, возле статуи у пруда.
Где ты по-прежнему начальник волшебных елок,
Что защекочут незадачливого врага,
Ты встретишь ее, ты скажешь «здравствуй» и будет долог
Ваш путь обратно на еловые берега.
Сюжет нескладен, механик туп, хоть и рад стараться,
И на экране разгоняется как всегда
Мельканье титров, цифр, крестиков, перфораций,
Цветные фантики и прочая лабуда.
Мне как соавтору вроде как бы и не по рангу,
Но к ритуалу подключиться не премину,
И вместе со зрителями кричу я: «Сапожник, рамку!
Не обижайся, киномеханик, крути кину»…
Пока кровь твою не выпили сны,
Вставай, будь с ними в состоянье войны,
Своих чертей не корми,
Воюя с призраками,
Целься в лучших, прочие не страшны.
Те, с изнанки зеркала — две строки
Забудь, выжги, от себя отсеки!
Газ в пол, и вверх из низин;
Там, в горах — дешевый бензин,
Там звезды, скалы и родники…
Жаль, что ястреб — верная твоя птица
Выручить не сможет на этот раз —
Светлой птичьей крови не помириться
С черной кровью блюза заморских трасс.
Раз так, лучшего себе не желай,
Газ в пол – птице не помеха state-line (госграница);
И сам ты птичьих кровей
Пока под тобою хайвэй,
Вот так все просто, никаких тебе тайн.
И да, если не заметил еще —
Стикс высох, он больше никуда не течет;
Переезжай без препон,
За рекой — дешевый бурбон,
И целься в лучших, остальные не в счет.
Так рысачь чужих побережий между,
Пей бурбон, тоску колесом дави,
И давай! учись-ка жить без надежды,
Если не научился жить без любви…
Марш Небесных Связистов
Время идёт, не видать пока
На траверзе (1) — нашей эры —
Лучшее занятие для мужика,
Чем ждать и крутить верньеры (2).
Ведь нам без связи — ни вверх, ни вниз,
Словно воздушным змеям,
Выше — нас не пускает жизнь,
А ниже — мы не умеем.
В трюмах голов, как золото Инков,
Тлеет мечта, дрожит паутинка…
Прямо — хана, налево — сума, направо — тюрьма.
А здесь — перекрестье, в нем — «или-или»,
И шхуна уходит из Гуаякиля (3) —
Не удивляйся — именно так и сходят с ума.
Худо, коли на связи — обрыв,
Тускло на дне колодца…
Встать и выползти из норы —
Что ещё остаётся?
Там, у поваленного столба
Скорчиться неказисто…
И если медь запоёт в зубах,
То значит — небо зовёт связиста.
Вспомни, как было: дуло сквозь рамы
В мёрзлую глушь собачьего храма,
Иней — с латуни, пепел — с руки, казённый листок…
Вспомни, как вдруг искрящимся жалом
По позвоночнику пробежала
Самая звёздная, самая звонкая — из частот.
Дышит в затылок чугунный мир,
Шепчет тебе: «Останься. »
Но ты выходишь, чтоб там — за дверьми
Ждать своего сеанса,
Чтоб этому миру, в глаза швырнув
Пеплом своих пристанищ,
Крикнуть ему: «Я поймал волну!
Теперь, хрен, ты меня достанешь…»
Бризы Атлантики целовали
Руки, горящие на штурвале,
Под Антуаном (4) — синее море, и облака…
Вдаль, над плечом — «не встречен, не найден» —
В небе летит пылающий «Лайтинг» (5) —
Краткий сигнал, последний привет на всех языках.
Выпадет шанс, и некто — святой
Придёт спасать твою душу.
Ты встанешь, схватишь его за грудки
И будешь трясти, как грушу.
Ты скажешь: «Мне не надо спасительных слов,
Их своих у меня — как грязи…
Мне не надо — ни стен, ни гвоздей, ни холстов…
Слышишь, дай мне канал связи!»
Первые звуки, пробные строки,
Сладкие муки тонкой настройки…
Кокон в пространстве — сам себе волк, товарищ и князь,
Каменный пёс, персона «нон грата» (6),
Вечный дежурный у аппарата —
Ждёт, когда небо вспомнит о нем, и выйдет на связь…
Что-то мимо нас, мимо нас, мимо нас — по касательной, по боку…
Ты не прячься, небо, не покидай или уж отпусти совсем!
Робкая снежинка, забывающих глаз, прокуси моё облако.
Ты не сердись на меня — это я так пошутил, не сердись…
(Текст набран с фонограмм концертов Олега Медведева в Самаре от 20 апреля 2013 и в Уфе от 25 октября 2013 годов.)
1. Угол в 90° по борту (правому или левому) от курса судна.
3. Сантьяго-де-Гуаякиль — порт и крупнейший город Эквадора, заложенный конкистадорами.
4. Антуан де Сент-Экзюпери, французский поэт, автор «Маленького принца». 31 июля 1944 года пропал без вести над Средиземным морем, вылетев на боевое задание с аэродрома на Корсике. В 1998-м в прибрежном море близ Марселя был обнаружил посмертный браслет и останки самолёта Экзюпери.
5. Lockheed P-38 Lightning («Молния») — американский тяжёлый двухмоторный истребитель, модификация F-5B-1-LO — самолёт дальней фоторазведки, на котором пропал Антуан де Сент-Экзюпери. В 2008 году немецкий ветеран Люфтваффе Хорст Рипперт заявил в прессе, что истребитель под его управлением сбил этот «Лайтинг» в тот день. Но в журнале боевых действий эскадрильи нет соответствующей записи, что ставит под сомнение правдивость слов Рипперта.
6. С латинского persona non grata — «нежелательное лицо» — термин, означающий персону, которой принимающей стороной было отказано в проведении дипломатической миссии.
Самара (20.04.2013):
https://www.youtube.com/watch?v=gre433VGmgM (часть 1)
https://www.youtube.com/watch?v=43vq2MaRF7w (часть 2)
Другие статьи в литературном дневнике:
Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+
Обещали что не будет тоски ни в жизнь
Издательство «ДЕКОМ»
Нижний Новгород
1996
OCR Евсей Зельдин
* * *
Часики бьют так задумчиво,
медленно, не торопясь.
И в ожидании лучшего
жилка на лбу напряглась.
Но понимаю, естественно,
счастья желая себе,
сложится все соответственно
вере, слезам и судьбе.
* * *
Я горой за сюжетную прозу,
за красотку, что высадит розу
под окошком, у самых дверей.
Она холит ее, поливает,
поливает, как будто справляет
день рождения розы своей.
Распускается каждая ветка.
А потом появляется некто
неизвестно зачем, почему.
Выбрав время и место, и позу,
наша барышня красную розу,
розу красную дарит ему.
Дверь распахнута. Пропасть разверста.
Все там есть, и всему там есть место:
и любви, и войне, и суме.
И бушует житейское море,
и спасается кто-то от горя,
но стреляется кто-то во тьме.
Р. Рождественскому
Пока еще жизнь не погасла,
сверкнув, не исчезла во мгле.
Как было бы все распрекрасно
на этой зеленой земле,
когда бы не грязные лапы,
неправый вершащие суд,
не бранные крики, не залпы,
не слезы, что речкой текут!
Если б можно было тихо умереть:
без болячек, не сказав ни слова;
на леса и горы посмотреть,
удивиться жизни, и. готово.
Проснется ворон молодой
и, глаз уставив золотой,
в оконное стекло подышит
и, разорив свое крыло,
достанет вечное перо
и что-то вечное напишет.
Пустые лозунги любви из года в год теряют цену,
хоть посиней до хрипоты, хоть бейся головой о стену.
Они слабы и бесполезны, как на последнем вираже,
и мы уж не спешим друг к другу: спешить нам незачем уже.
* * *
Ст. Рассадину
Мой мальчик, нанося обиды,
о чем заботятся враги?
Чтоб ты не выполз недобитым,
на их нарвавшись кулаки.
И все-таки, людьми ученый,
еще задолго до седин,
рванешь рубаху обреченно,
едва останешься один.
И вот тогда-то, одинокий,
как в зоне вечной мерзлоты,
поймешь, что все, как ты, двуноги,
и все изранены, как ты.
БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА
(школьная песенка)
Долгий звонок соловьем пропоет в тишине,
всем школярам перемену в судьбе обещая.
Может, затем, чтоб напомнить тебе обо мне,
Перемена
приходит
большая.
Утро и ночь проплывают за нашим окном.
Хлеб и любовь неразлучными ходят по кругу.
Долгий звонок. Мы не раз еще вспомним о нем, выходя
на свиданье
друг к другу.
Время не ждет. Где-то замерли те соловьи.
Годы идут. Забываются школьные стены.
Но до конца. Это, видимо, в нашей крови
ожиданье
большой
перемены.
Что ж вы дремлете, ребята?!
Собирайте-ка отряд:
возле самого Арбата
снова в Пушкина палят.
Похудевший и небритый,
приложась щекой к земле,
он опять лежит убитый
с грустной думой на челе.
Пистолет стреляет прямо,
да молва спешит в обход.
Ах, ни бронза и ни мрамор
не спасают от забот.
И опять невежда скромный
выбегает на Тверской
и огромный перст погромный
водружает над Москвой.
И опять над постаментом
торопливым инструментом
воздвигают монумент,
как эпохи документ.
* * *
Ребята, нас вновь обманули,
опять не туда завели.
Мы только всей грудью вздохнули,
да выдохнуть вновь не смогли.
Мы только всей грудью вздохнули
и по сердцу выбрали путь,
и спины едва разогнули,
да надо их снова согнуть.
Ребята, нас предали снова,
и дело как будто к зиме,
и правды короткое слово
летает, как голубь во тьме.
* * *
Мой брат по перьям и бумаге,
одной мы связаны судьбой.
Зачем соперничать в отваге?
Мы не соперники с тобой.
она не в моде нынче, не в чести,
как будто бы сулит одни мытарства.
А между тем, чтоб честь свою спасти,
не отыскать надежнее лекарства.
* * *
Я живу в ожидании краха,
унижений и новых утрат.
Я, рожденный в империи страха,
даже празднествам светлым не рад.
Все кончается на полуслове
раз, наверное, сорок на дню.
Я, рожденный в империи крови,
и своей-то уже не ценю.
* * *
Красный снегирь на июньском суку-
шарфик на горлышке.
Перемолоть соберусь на муку
хлебные зернышки.
И из муки, из крупитчатой той,
выпеку, сделаю
крендель крылатый, батон золотой,
булочку белую.
Или похвастаюсь перед тобой
долею тяжкою:
потом и болью, соленой судьбой,
горькой черняшкою.
А уж потом погляжу между строк
(так, от безделия),
как они лягут тебе на зубок,
эти изделия.
* * *
Корабль нашей жизни
приближается к пристани,
и райская роща
все яснее видна.
Чем больше страдаем,
тем ближе мы к истине,
но чем ближе мы к истине,
тем все дальше она.
ПАМЯТИ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА
Погас на Масловке фонарь
и дремлет, остывая.
Сменил страничку календарь
под нервный вскрик трамвая.
Растаяла ночная мгла,
и утро заклубилось.
Собака в комнату вошла
с надеждою на милость.
* * *
Смилуйся, быстрое Время,
бег свой жестокий умерь.
Не по плечу это бремя,
бремя тревог и потерь.
Будь милосердней и мягче,
не окружай меня злом.
Вон уж и Лета маячит
прямо за ближним углом.
Плакать и каяться поздно.
Тропка на берег крута.
Там неприступно и грозно
райские смотрят врата.
Не пригодилась корона,
тщетною вышла пальба.
И на весле у Харона
замерли жизнь и судьба.
* * *
Арбата больше нет: растаял, словно
свеченька,
весь вытек, будто реченька; осталась
только Сретенка.
Ах, Сретенка, Сретенка, ты хоть не спеши:
надо, чтоб хоть что-нибудь осталось
для души!
* * *
Мой дом под крышей черепичной
назло надменности столичной
стоит отдельно на горе.
И я живу в нем одиноко
по воле возраста и рока,
как мышь апрельская в норе.
* * *
Становлюсь сентиментальным.
В моем облике печальном
что-то есть от поздних рощ,
по которым с перебором
ходит ветер, по которым
шелестит осенний дождь.
Пред его закрытой дверью
подымаюсь на носки,
будто помню, будто верю,
будто млею от тоски.
* * *
Силуэт мой будничный хмурится, сутулится,
музыка забытая снова душу рвет.
Танго моей юности на киевской улице.
Мартовская оттепель. Девяностый год.
Из тех рисунков и значков
к нам, в нашу жизнь, под наши своды
врывается из тьмы веков
исповедальный крик природы.
Непраздным опытом полна,
она тот крик в листы заносит,
и что-то все твердит она:
предупреждает или просит?
* * *
Тщеславие нас всех подогревает.
Пока ж никто и не подозревает,
как мы полны тщеславием своим,
давайте в скромных позах постоим.
ОБОЛЬЩЕНИЕ
Какие жалкие у них телодвижения и лица!
Не то что гордый профиль мой, достойный с вечностию слиться.
Какие подлые повадки и ухищрения у них!
Не то что зов фортуны сладкий и торжество надежд моих.
Знать, высший смысл в моей судьбе златые предсказали трубы.
Вот так я мыслю о себе, надменно поджимая губы,
и так с надеждою слепою в стекло туманное гляжусь,
пока холопской пятернею к щеке своей не прикоснусь.
* * *
Малиновка свистнет и тут же замрет,
как будто я должен без слов догадаться,
что значит все это и что меня ждет,
куда мне идти и чего мне бояться.
Напрасных надежд долгожданный канун.
Березовый лист на лету бронзовеет.
Уж поздно. Никто никого не заменит.
Лишь долгое эхо оборванных струн.
* * *
Меня удручают размеры страны проживания.
Я с детства, представьте, гордился отчизной такой.
Не знаю, как вам, но теперь мне милей и желаннее
мой дом, мои книги и мир, и любовь, и покой.
Да, не на всех нисходит благодать,
не всем благоприятствует теченье.
Да здравствует, кто может разгадать
не жизни цель, а свет предназначенья!
В АЛЬБОМ
И. Лиснянской
Что нам досталось, Инна,
как поглядеть окрест?
Прекрасная картина
сомнительных торжеств,
поверженные храмы
и вера в светлый день,
тревожный шепот мамы,
и Арарата тень.
А что осталось, Инна,
как поглядеть вокруг?
Бескрайняя равнина
и взмах родимых рук,
и робкие надежды,
что не подбит итог,
что жизнь течет, как прежде,
хоть и слезой со щек.
* * *
Вымирает мое поколение,
собралось у двери выходной.
То ли нету уже вдохновения,
то ли нету надежд. Ни одной.
* * *
Вот Тюрингии столица.
Нам бы в ней повеселиться.
И проследовали.
В этом городе зеленом
Александр с Наполеоном
все беседовали.
Вот и мы пивцо гоняем,
но одно лишь вспоминаем:
годы проклятые.
Не щадя ни слов, ни пыла,
лишь о том, что с нами было,
словно чокнутые.
* * *
Мгновенна нашей жизни повесть,
такой короткий промежуток,
шажок, и мы уже не те.
Но совесть, совесть, совесть, совесть
в любом отрезке наших суток,
хотя она и предрассудок,
должна храниться в чистоте.
За это, что ни говорите,
чтоб все сложилось справедливо,
как суждено, от А до Я,
платите, милые, платите
без громких слов и без надрыва,
по воле страстного порыва,
ни слез, ни сердца не тая.
ОТЪЕЗД
Владимиру Спивакову
С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга.
Бричка вместительна. Лошади в масть.
Жизнь моя, как перезревшее яблоко,
тянется к теплой землице припасть.
Ну а попутчик мой, этот молоденький,
радостных слез не стирает с лица.
Что ему думать про век свой коротенький?
Он лишь про музыку, чтоб до конца.
Времени не остается на проводы.
Да неужели уже не нужны
слезы, что были недаром ведь пролиты,
крылья, что были не зря ведь даны?
Ну а попутчик мой, божеской выпечки,
не покладая стараний своих,
то он на флейточке, то он на скрипочке,
то на валторне поет за двоих.
* * *
Тянется жизни моей карнавал.
Счет подведен, а он тянется, тянется.
Все совершилось, чего и не ждал.
Что же достанется? Что же останется?
Траты души не покрыть серебром.
Все, что случается, скоро кончается.
Зло, как и встарь, верховодит добром.
Впору отчаяться, впору отчаяться.
Всех и надежд-то на малую горсть,
и потому, знать, во тьме он и мечется,
гордый и горький, и острый как гвоздь,
карий и страждущий глаз человечества.
НОВАЯ АНГЛИЯ
Новая Англия. Старая песенка. Дождь. И овсяной лепешки
похрустыванье.
И по траве неизвестного хищника след.
Что-то во всем вашем, ваше величество, облике
неповторимое, грустное,
что-то такое, чему и названия нет.
Времечко, что ли, еще непривычное, облачко,
слишком уж низко бредущее,
образ ли жизни, рожденный цветком луговым?
Или вам видится, ваше величество,
непредсказуемым ваше грядущее,
или минувшее видится вам роковым?
Кто его знает, что завтра отыщется. Может, случится
надежд увеличится.
Кто потеряет, а кто непременно найдет.
Новая Англия. Старая песенка. Что ж тут поделаешь,
ваше величество:
что предназначено, то и стоит у ворот.
* * *
Давайте чашу высечем хрустальную
из голубого хрусталя
под музыку резца печальную
в честь ловких пальцев кустаря.
Давайте позабудем дерзость вздорную
на диком береге своем;
на чашу глядя ту, на рукотворную,
иные дали воспоем.
В который раз не зря ж мы души подняли
и речь о правде завели.
На свете нет заботы благороднее,
чем украшение земли.
* * *
На почве страха и тоски
рождаются в башке химеры.
Я трачу чистые листы,
изображая их манеры.
Срисовываю их с себя,
гляжу на них пугливым оком,
как, издеваясь и сопя,
они бесчинствуют под боком.
И искаженный профиль мой
со стороны всего виднее.
Пожалуй, не найти бледнее
перед сумою и тюрьмой.
ПЕРЕД ВИТРИНОЙ
Мой отец погиб в тюрьме. Мама долго просидела.
Я сражался на войне, потому что верил в сны.
Жизнь меня не берегла и шпыняла то и дело.
Может, я бы стал поэтом, если б не было войны.
У меня медаль в столе. Я почти что был героем.
Манекены без медалей, а одеты хоть куда.
Я солдатом спину гнул, а они не ходят строем,
улыбаются вальяжно, как большие господа.
Правда, я еще могу ничему не удивляться,
выпить кружечку, другую, подскользнуться на бегу.
Манекены же должны днем и ночью улыбаться
и не могут удержаться. Никогда. А я могу.
Так чего же я стою перед этою витриной
и, открывши рот, смотрю на дурацкий силуэт?
Впрочем, мне держать ответ и туда идти с повинной,
где кончается дорога. А с него и спросу нет.
И, хрипя от проклятой одышки,
поминая минувшую стать,
не берусь за серьезные книжки:
все боюсь не успеть дочитать.
Добрый доктор, соври на прощанье.
Видишь, как к твоей ручке приник?
Вдруг поверю в твои обещанья
хоть на день, хоть на час, хоть на миг.
* * *
В. Некрасову
Мы стоим с тобой в обнимку возле Сены,
как статисты в глубине парижской сцены,
очень скромно, натурально, без прикрас.
Что-то вечное проходит мимо нас.
Он не любит воевать.
Он не хочет убивать.
Он ничьи не может жизни
у природы воровать.
А за ним идет солдат
не высок, не бородат.
Он такому командиру
и признателен, и рад.
У него в дому жена.
Не нужна ему война.
А уж если разобраться,
то кому она нужна?
А у прочих все не так:
все вояки из вояк,
а с вояками такими
уцелеть нельзя никак.
ШЕСТИДЕСЯТНИКИ ВАРШАВЫ
Шестидесятники Варшавы,
что вас заботило всегда;
не призрак злата или славы,
а боль родимого гнезда.
И не по воле чьей-то барской
запоминали, кто как мог,
и Яцка баритон бунтарский,
и Виктора тревожный слог.
И в круговерти той безбрежной
внимали все наперечет,
что Витольд вымолвит с надеждой,
что Адам пылко изречет.
Как души жгло от черной хвори!
Но как звенели голоса!
И все мешалось в этом хоре
и предвещало чудеса.
ПАМЯТИ ЛЬВА ГИНЗБУРГА
Жил, пел, дышал и сочинял,
стихам был предан очень.
Он ничего не начинал,
все так и не закончил.
Жил, пел, ходил, дышал, как все,
покуда время длилось
в своей изменчивой красе.
Потом остановилось.
Как поглядеть со стороны:
пуста тщета усилий.
Но голоса чужой страны
он оживил в России.
Никто не знает, что нужней
да и поймет едва ли.
Но становились мы нежней
и раны зарастали.
Никто не знает, чьей вины
пожаром нас душило.
А может, не было войны?
Будь проклято, что было!
* * *
Вот Король уехал на войну. Он Москву покинул.
Иль не ту он карту подобрал, из колоды вынул?
Как же без него теперь Москва, сам он без Москвы?
Ни из сердца не идет она, ни из головы.
Ничего, что поздняя поверка.
Все, что заработал, то твое.
Жалко лишь, что родина померкла,
что бы там ни пели про нее.
СВАДЕБНОЕ ФОТО
А на фото свадебном, на тусклом,
ты еще не знаешь ничего:
ни про пулю меж Орлом и Курском,
ни про слезы тайные его.
Вот и восседаешь рядом тихо
у не страшных, у входных дверей,
словно маленькая олениха,
не слыхавшая про егерей.
ПАМЯТИ АЛЕСЯ АДАМОВИЧА
И ни один златоустый потомок
не извлечет вдохновенно на свет
из отдаленных ли, близких потемок
то, чего не было вовсе и нет.
Вот и дочитана сладкая книжка,
долгие годы в одно сведены,
и замирает обложка, как крышка,
с обозначением точной цены.
* * *
Мне русские милы из давней прозы
и в пушкинских стихах.
Мне по сердцу их лень и смех, и слезы,
и горечь на устах.
Когда они сидят на кухне старой
во власти странных дум,
их горький рок, подзвученный гитарой,
насмешлив и угрюм.
Мне по сердцу их вера и терпенье,
неверие и раж.
Кто знал, что будет страшным пробужденье
и за окном пейзаж?
Я знаю этот мир не понаслышке:
я из него пророс,
и за его утраты и излишки
с меня сегодня спрос.
И нами управляет Провиденье,
хоть ниточек и скрыта череда.
Но как похожи мы! Вот совпаденье.
Не обольщайтесь волей, господа!
ПАМЯТИ ДАВИДА САМОЙЛОВА
Что происходит под нашими крышами,
в наших сердцах, средь своих и чужих?
Вижу потомка я профиль возвышенный
и удивленье в глазах голубых.
Да, мы старались, да вот пригодится ли
наше старанье на все времена?
Дезик, мне дороги наши традиции:
верность, виктория, вобла, война,
воля, восторг, вероятность везения,
все, что угасло, как детские сны.
Да не померкнут в лукавом забвении
гении нашей кровавой вины!
И, растворяясь по капельке в воздухе,
может, когда-нибудь выйдут на свет
сладость раскаянья, слезы и отзвуки боли,
которым названия нет.
* * *
Теперь уж снега не оставят,
теперь уж они навсегда,
и летние бредни растают
в морозном пару навсегда.
Тот замысел первоначальный
потухнет, отброшенный вспять,
и вы вашей ручкой печальной
не сможете грядку вскопать.
Не будет ни киндзы, ни лука.
Повянут, взойти не успев.
И эта вселенская мука
страшнее, чем ярость и гнев.
Как это не к месту, некстати:
апрель, а земля в серебре!
Вы только вглядитесь, представьте,
что значим мы в этой игре?
В январские шубы одеться?
Все вспомнить и вновь повторить?.
Когда бы хоть облик гвардейца,
так было б о чем говорить.
Но вам не поможет оковы
разбить до скончания лет
мой праведный, мой бестолковый,
беспомощный мой силуэт.
* * *
Лицо у завистника серое с желтым оттенком,
поэтому он благодарен житейским потемкам,
где цвет этот странный как будто размазан по стенкам,
ну чтоб поприличнее, что ли, пробиться к потомкам.
* * *
Пока он писал о России,
не мысля потрафить себе,
его два крыла возносили,
два праведных знака в судьбе.
Как легко мне прощенье досталось!
Так, без пропуска, так, налегке.
То ли стража у врат зазевалась,
то ли шторм был на Стиксе-реке,
то ли стар тот Харон в своей лодке,
то ли пьян как трактирный лакей.
«Это хто ж там, пугливый и кроткий?
Не тушуйся, все будет о’кей.
Не преминем до места доставить,
в этом я побожиться могу.
Но придется гитару оставить
в бывшей жизни, на том берегу.
И претензии к бывшему миру,
и дорогу обратно домой. «
И сулил мне то арфу, то лиру,
то свирель с золотою каймой.
Но заласканный сладостным бредом,
дней былых позабыть не могу:
то ли продал кого, то ли предал,
то ли выдал на том берегу.
* * *
Украшение жизни моей:
засыпающих птиц перепалка,
роза, сумерки, шелест ветвей
и аллеи Саксонского парка.
И не горечь за прошлые дни,
за нехватку любови и ласки.
Все уходит: и боль, и огни,
и недолгий мой полдень варшавский.
МНЕНИЕ ПАНА ОЛЬБРЫХСКОГО
Русские принесли Польше много зла,
и я их язык презираю.
Анонимная записка из зала
* * *
Лучше безумствовать в черной тоске,
чем от прохожих глаза свои прятать.
Лучше в Варшаве грустить по Москве,
чем на Арбате по прошлому плакать.
* * *
Поверившие в сны крамольные,
владельцы злата и оков,
наверно, что-то проворонили
во тьме растаявших веков.
Но эти поздние рыдания
нас убеждают неспроста,
что вечный мир спасут страдания,
а не любовь и красота.
* * *
Пока от вранья не отвыкнем
традиции древней назло,
покуда не всхлипнем, не вскрикнем:
куда это нас занесло?!
Пока покаянного слова
не выдохнет впалая грудь,
придется нам снова и снова
холопскую лямку тянуть.
В КАРЕТЕ ПРОШЛОГО
ВИНОВАТА ЛИ ЗАПЯТАЯ, или ЕРЕСЬ НЕСЛЫХАННОЙ ПРОСТОТЫ
Час утренний—делам, любви—вечерний,
раздумьям—осень, бодрости—зима.
Весь мир устроен из ограничений,
чтобы от счастья не сойти с ума.
