ПАМЯТКА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ О ПОРЕЗАХ И ДРУГИХ ФОРМАХ САМОПОВРЕЖДАЮЩЕГО ПОВЕДЕНИЯ У ПОДРОСТКОВ
Если вы знаете или подозреваете, что ваш ребенок может причинять себе вред:
он общается с другими детьми, которые делают себе порезы на теле.
если кто-то обращает ваше внимание на то, что с вашим ребенком не все в порядке (кто-то из родственников, учителя, одноклассники и другие)
3 основных теории нанесения порезов:
Серотониновая – у части людей недостаточный уровень серотонина в головном мозге и поэтому они хуже справляются со стрессовыми ситуациями. Боль вызывает подъем серотонина и улучшает общее самочувствие.
Опиатная – во время нанесения раны или ушиба начинает действовать противоболевая система мозга (антиноцицептивная). Опиаты, вырабатываемые в мозге, являются основным нашим природным обезболивающим. Благодаря им сильная боль может «притупляться. Кроме того, эти вещества способны вызывать эйфорию. Человек, регулярно наносящий себе травмы, может «подсаживаться» на эти эффекты и повторять их снова и снова.
Кортизоловая – кортизол является гормоном стресса. Для того чтобы организм справился с вредными воздействиями среды, этот гормон должен достичь определенного уровня и задействовать другие системы организма в «стрессовом каскаде». Благодаря ему каждое звено и каждый орган начинают работать в «стрессовом режиме» защищая нас от вредностей извне. «Вредность» — это не только яды, токсины или инфекции, это еще и психосоциальный стресс, часто развивающийся у подростков. У некоторых подростков после острой реакции на стресс, которая характеризуется резким подъемом кортизола, этот гормон падает ниже нормы. С одной стороны, это адаптация к постоянному стрессу, с другой — ситуация, когда переработать стресс полностью не удается.
Важно знать!
Отсутствие реакции на подобный призыв укрепляет подростка в мысли, что окружающим на него плевать, что делает его еще более одиноким. Поэтому на порезы на руках реагировать нужно, но не сиюминутной эмоциональной реакцией, а комплексно. Если ваш подросток делает порезы на руках, настройтесь на то, что работа по преодолению самоповреждающего поведения будет длительной и потребует вашего включения.
Вы будете чувствовать себя осведомленнее в ситуации, если зададите ребенку прямой вопрос: «Ты думаешь о самоубийстве?». Дети отвечают на него правду.
Второе. Нанесение себе шрамов и увечий может быть признаком психического нарушения. Если самоповреждение носит демонстративно-призывный характер, то его результаты видны окружающим. Но часто подростки наносят себе повреждения и не хотят, чтобы кто-то это видел, особенно родители. Поэтому они режут, колют и прижигают те части тела, которые легко скрыть под одеждой, – бедра, предплечья, грудь. И тех, кто делает это демонстративно, чтобы привлечь к себе внимание, гораздо меньше.
Подростковый возраст не может быть единственным объяснением самоповреждающего поведения.
Третье. Желание ранить себя является средством преодоления внутренней боли.
Обратите внимание на то, КТО ПОМОГАЕТ ребенку в преодолении различных сложностей и вопросов, которых в переходном возрасте возникает очень много.
Как правило, родитель в этом возрасте теряет свой авторитет в глазах подростка, но все равно необходимо, чтобы у него был так называемый «проводник» во взрослость – человек, старше его, с которым он мог бы советоваться и делиться наболевшим (тренер, психолог, старший брат\сестра). И если этого человека до сих пор не было – помогите найти его. Самостоятельные, тихие и «безпроблемные» подростки – это настораживающий вариант взросления, за которым чаще всего встречается глубокое одиночество. И оно способно подтолкнуть подростка к тому, чтобы ранить себя.
Что нельзя делать при общении с подростком, который режет свое тело:
Куда нужно обратиться в том случае, если вы обнаружили признаки самоповреждающего поведения у ребенка:
Адрес: г. Балашиха, ул. Советская, д. 48,
Адрес: г. Балашиха, мкр. Керамик, ул. Свободы, д. 12, тел. 8 (495) 527-74-15, 8 (495) 527-22-44
Адрес: г. Балашиха, Шоссе Энтузиастов, д. 38, тел. 8 (495) 524-49-17
Адрес: г. Москва, ул. 8 Марта, д. 1, тел. 8 (495) 614-26-18
Адрес: г. Москва, 5-й Донской проезд, д. 21А, тел. 8 (495) 954-37-54, 8 (495) 633-97-20
Хороший вопрос«Остро почувствовала, что надо себя наказать»: Женщины о том, как режут и бьют своё тело
Четыре истории о селфхарме и комментарий психотерапевтки
По статистике, собранной из сорока стран, хотя бы раз в жизни селфхармом занимались около семнадцати процентов всех людей — то есть примерно каждый пятый человек. Авторы исследований отмечают, что эта статистика приблизительная: сбор точной информации о самоповреждении затруднён из-за стыда и стигмы. Сам по себе селфхарм нельзя назвать ментальным расстройством, однако его появление может свидетельствовать о наличии психических трудностей и заболеваний, среди которых пограничное расстройство личности, депрессия, расстройство пищевого поведения.
Часто самоповреждение начинается в очень юном возрасте: средняя цифра — тринадцать лет. Вероятность селфхарма повышается, если человек переживает непростые отношения с окружающими — например, если он или она живёт в социальной изоляции, становится пострадавшим от буллинга или относится к угнетённым группам (например, ЛГБТК). При этом женщины чаще наносят себе повреждения: согласно имеющейся информации, им принадлежит примерно шестьдесят пять процентов всех фиксируемых случаев. Наконец, число обращений, связанных с самоповреждением, последнее время только растёт.
Мы поговорили с женщинами, которые столкнулись с опытом селфхарма, и психотерапевтом о причинах и методах самопомощи. Важное замечание: если вы сейчас переживаете непростой период и чувствуете тягу к самоповреждению (или уже имеете такой опыт), заниматься самодиагностикой — плохая идея: за квалифицированной помощью лучше всего обратиться к специалистам — психиатрам и психотерапевтам.
В какой-то момент аутоагрессия стала для меня единственной очевидной и лёгкой возможностью снимать стресс. Кто-то крутит спиннер, кто-то мнёт слайм, кто-то тыкает в поп-ит, а мой антистресс — это моё тело. До недавнего времени я практиковала невидимый селфхарм: опасное поведение, сознательное употребление большего количества алкоголя, чем нужно, прогулки в одиночестве в тёмное время, очень горячая вода в ванне, щипки, пощёчины, отказ от обезболивающих при сильной боли. Даже пирсинг и татуировки в некотором роде. Моим главным страхом было то, что кто-то увидит повреждения и начнёт задавать лишние вопросы. Внимание — последнее, что было мне необходимо, потому что оно вызывает стыд, а стыд вызывает ещё больше желания вредить себе.
В середине 2020 года из-за ряда крайне неприятных событий в жизни у меня произошёл мощный нервный срыв. Я сильно напилась и изрезала себе руки и ноги. Это вызывало шок и удивление у многих моих друзей: они не подозревали, что я могу как-то навредить себе. Я долго объясняла, что не хотела покончить с собой и стерилизовала все инструменты для каттинга, а также обработала порезы. Тем не менее моя близкая подруга, которая уже какое-то время видела, что со мной происходит что-то не то, вынудила меня обратиться к психиатру. Спустя несколько сеансов мне диагностировали пограничное расстройство личности, комплексное детское ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство. — Прим. ред.) и смешанное тревожно-депрессивное расстройство.
Самоповреждающее поведение людей с пограничным расстройством личности — частое явление. Триггером для обострения психических состояний может являться страх оставленности, изоляции, потери единства со своим телом. Из-за нарушений в ментализации во время селфхарма психические состояния неотличимы от физических и складывается ощущение, что эмоциональную боль можно буквально устранить физически, а навредив себе, можно вернуть контроль над собственным телом и разумом.
Несмотря на еженедельную психотерапию и контроль психиатра, подбор препаратов для снижения симптомов ПРЛ (пограничного расстройства личности. — Прим. ред.) оказался для меня достаточно болезненным. Четыре вида терапии, основанной на антидепрессантах и нейролептиках, вызывали в организме отторжение и сильные побочки, вплоть до потери сознания и нервных срывов. Я стала гораздо агрессивнее общаться с людьми и постоянно чувствовала себя уставшей. Обострились паранойя и страх одиночества, участились приступы каттинга, вернулись панические атаки, дисморфофобия, деперсонализация и дереализация. В данный момент мы с врачом пробуем перевести меня на транквилизаторы, и, кажется, всё идёт хорошо. Предполагаемый прогресс от лечения будет заметен через два-три года, через шесть-семь лет, говорят, стану близка к нейротипичному поведению
Благодаря помощи психотерапевтки и тех оставшихся, выдерживающих мои психозы, друзей, я поняла, что срыв — это не поражение, а процесс лечения. Пока сдаваться рано. Но все ножи из дома на всякий случай выкинула. Ну а шрамы закрываю новыми татуировками, которые никогда не бывают лишними.
Первое время я не пыталась бороться с селфхармом, потому что он помогал мне держаться и жить дальше. Это звучит странно, но да, я правда чувствовала себя намного лучше, что я что-то контролирую. Что всё идёт правильно, а не непредсказуемо и хаотично, как раньше.
Меня триггерили даже самые мелкие вещи — даже те, где не было ни капли моей вины. Если я что-то делала не так, кому-то не понравилась, что-то не то сказала или просто чувствовала себя не очень счастливой — всё это воспринималось, как личный провал, который нужно было исправить. Исправляла я его, нанося себе порезы. Позже я всё-таки начала ходить на психотерапию, которая помогла избежать рецидивов. Сейчас примерно два года я не наношу себе повреждений.
Всё это время я жила с мамой. Я практически ничего ей не рассказывала, но, когда она видела следы порезов, они становились поводом для скандала. Она говорила, что у меня просто нет настоящих проблем, а тем, как я к себе отношусь, я как будто призываю или притягиваю к себе настоящие проблемы. При этом у меня была одна подруга, которая очень сильно романтизировала селфхарм. Мол, я такой особенный человек, что я так необычно и остро всё чувствую.
В детстве я читала журнал Bravo, и там был текст про вред селфхарма. Из него я узнала, что можно себя резать, что кому-то это якобы помогает. Когда мне было хреново, то я вспоминала об этом. Попробовала — и мне тогда реально показалось, что помогло. Мне кажется, что мой период селфхарма связан с тем временем, когда я очень сильно не любила себя и со всех сторон чувствовала только агрессию и видела подтверждения, что я никчёмный человек. Тут как с абьюзом: сначала я себя ругала словами, а потом перешла к физическим действиям.
Я начала резать руки, когда училась в десятом классе. Очень хорошо помню первый раз: тогда я написала первый пробный ЕГЭ по русскому языку на какой-то относительно низкий балл — низким у нас в школе считалось всё, что меньше восьмидесяти. Я остро почувствовала, что мне надо себя за это наказать, потому что меня тянули на медаль, на меня мощно давили по поводу учёбы и поступления. Тогда я себе расцарапала руку циркулем — не то чтобы сильно и больно, но в процессе я отвлеклась от мучивших меня результатов экзамена.
Как-то постепенно это стало обычным «наказанием», когда случалось что-то плохое. Например, когда меня выгнали с олимпиады за списывание, я думала, что я никуда не поступлю, что я сломала себе жизнь. В основном селфхарм был связан с учёбой, но иногда его вызывали и отношения с семьёй. Меня всё детство абьюзила бабушка, и иногда селфхарм был способом перевести психологическую боль в физическую, чтобы стало понятно, из-за чего мне больно. Я резала руки — не до мяса, просто царапала. Пару раз меня спрашивала мама, что с ними, но я отвечала, что это кот. Я не делала больше одной царапины за раз, чтобы не было лишних вопросов. Потом у меня были абьюзивные отношения на расстоянии, и селфхарм тоже был способом самобичевания и какого-то удовлетворения одновременно.
Перестала я это делать лет пять назад, когда свалила из абьюза и жизнь как-то нормализовалась. Единственный раз, когда я вернулась к селфхарму, случился года два назад. Я и мой парень сильно поругались, потом я сидела одна дома и чувствовала себя очень несчастной. Мне хотелось что-то сделать с собой, и я себе снова порезала руку. Больше такого не было, и я очень рада, что справилась. Шрамы остались как напоминание. Я никогда не получала никаких вопросов по поводу шрамов, кроме одного случая на приёме у психолога. На пятом занятии она спросила у меня: «А у тебя на руках шрамы от селфхарма? Ну, я бы на твоём месте надевала рукава подлиннее, а то некоторые работодатели не любят, могут быть проблемы». После этого занятия я больше к ней не возвращалась.
Настя
Первая осознанная попытка селфхарма у меня случилась в одиннадцать лет. Тогда у меня начало развиваться расстройство пищевого поведения, и в один прекрасный день я решила, что неплохо было бы себя наказать за срыв диеты. Наказать так, чтобы в следующий раз я подумала, прежде чем сорваться.
Сначала я пользовалась ножами, ножницами, отцовским лезвием. Потом я начала покупать лезвия специально. Я старалась наносить себе повреждения в тех местах, которые можно было бы закрыть, потому что понимала, что следы порезов вызовут у окружающих вопросы. Мне в этом плане относительно повезло, потому что у меня практически не оставалось шрамов. Потом я начала курить, и в один момент — когда у меня под рукой не оказалась лезвия, потому что я старалась оградить себя от селфхарма и избавилась даже от бритвы, — я начала тушить об себя сигареты. Сначала я старалась делать это в закрытых местах, но потом мне стало всё равно, так что я начала тушить их прямо об запястье. Ещё я могла бить себя по спине, голове, биться об стену. «Ты тупая, ты ничего не понимаешь, вот тебе», — думала я в такие моменты.
Селфхарм приходил в мою жизнь волнообразно — сейчас как раз такой этап, когда я стараюсь держаться и не прибегать к нему. Я бы выделила пару триггеров. Я обращалась к селфхарму, когда мне было очень плохо на ментальном уровне. Я не знаю, как описать это подробнее: как будто я тонула в болоте, всё в тумане, и я понимала, что никто меня оттуда не вытащит. Ты как будто погружаешься на дно отчаяния, ты не понимаешь, что тебе делать и куда двигаться. Селфхарм помогал сконцентрироваться и выдернуть себя из этого состояния, отвлечься на физическую боль. Когда у тебя хлещет кровь, тебе нужно её остановить. Это приводит в чувство.
Вторая причина связана с желанием наказать себя — например, если ты не можешь справиться с какой-то элементарной задачей. В этот момент появляется злость и ты начинаешь обвинять во всём саму себя. Если я хорошенько себя тресну, то голова как будто бы лучше заработает. Сейчас я понимаю, что это так не работает. Ещё, когда я тушила от себя сигареты, я могла похвастаться этим перед друзьями, мол, смотрите, как я умею! Мне даже не больно! Возможно, это было подсознательное желание привлечь к себе внимание. На тусовках я довольно часто ощущала себя некомфортно. Вроде люди вокруг тебя есть, но они как будто за стеклом — а ты привлекаешь внимание знакомым тебе способом.
У меня были успехи в борьбе с селфхармом. Как я уже сказала, я не покупала лезвия, выкидывала бритвы. Потом я почти перестала ходить на тусовки, чтобы не чувствовать себя ненужной. На какое-то время я даже перестала курить, чтобы не было соблазнов причинять себе вред. Мне помогала близкая подруга, которая знала о селфхарме не понаслышке. Когда нам было невмоготу, мы могли просто поговорить, и так мы поддерживали друг друга. Это помогало не срываться. Наконец, я старалась следить за питанием, режимом сна. Старалась искать способы выплёскивать эмоции другими путями. Ещё я заменяла селфхарм, когда просто рвала бумагу — это тоже помогало.
Последние пару лет, когда эта тема стала намного больше освещаться, я узнавала об этом больше. Но однажды я обратилась к психологу, и он мне посоветовал просто «не резаться», потому что «ты же девочка». «Просто подумай, что ты себя уродуешь», — сказал он. Больше я к нему не приходила. Сейчас я занимаюсь с другим специалистом: пока у нас была всего пара сеансов, но он вроде адекватный, плохих советов не даёт.
Первые годы селфхарма я банально не знала, как ещё могу достучаться до людей, как привлечь к себе внимание. С детства мои отношения с родителями были прохладными: они, например, могли запрещать мне громко смеяться или плакать. До сих пор у меня есть проблемы с выражением эмоций. Другой яркий эпизод: однажды я сильно поругалась с близкой подругой и меня так накрыло, что я впала в отчаяние. Я не знала, как до неё достучаться, поэтому я вырезала на себе слово «прости», сфотографировала и отправила ей. Показательное тушение сигарет — это моё незнание, как начать общаться с окружающими людьми: мне казалось, что оно как-то поможет наладить контакт. Когда тебе больно, то тебя все жалеют, с тобой носятся. И ты думаешь: «О, это рабочая схема».
Уже около года я не режу себя, но периодически я всё ещё бью. Мне сложно от этого избавиться: для порезов нужны лезвия, а чтобы ударить по голове — просто кулак. У меня в семье физические наказания были нормой, поэтому мой мозг воспринимает это как самое обычное наказание из благих намерений. Ещё теперь я курю сигареты до самого фильтра, чтобы не могла тушить их об руку — но изредка и здесь случаются срывы. Последний раз был буквально на этой неделе. В тот день я общалась со знакомым, мы выпили. Я разоткровенничалась и показала ему, как могу делать. Человек тогда, конечно, офигел — я увидела не то смущение, не то отвращение. Не уверена, что мы увидимся ещё раз.
Родители до сих пор не знают о селфхарме: я научилась прятать следы. На точки от сигарет обычно даже внимания никто не обращает, они похожи на родинки или родимые пятна. Если я делилась какими-то минимальными подробностями, мне обычно везло с реакцией окружающих, худший совет «просто не резаться» я получила как раз от психолога. Большая часть моих знакомых в разные периоды жизни поддерживали меня, они старались как-то помочь, делились контактами психотерапевтов. У многих из них тоже есть истории, связанные с селфхармом, поэтому они более-менее понимают, что это такое. Иногда приходилось врать о следах — тогда я сочиняла талантливую ложь и мне верили.
Карина Зинченко
Конечно, решать проблему селфхарма нужно с психотерапевтом. Но в моменте могут помочь методы, которые похожи на способы борьбы с паническими атаками. Здесь есть совет направить своё желание конкретных действий не на тело, а на другие объекты. Или воздействовать на тело другими способами — например, гладить себя или мягко сжимать. Это тоже механическое воздействие, но оно не травмирует.
Время боли или «больное время»? Разбираемся, что такое селфхарм
2020-й принес в Беларусь столько событий, что болевой порог нации готов повыситься на генетическом уровне. Но не будем о генетике. Предлагаем почитать о «душевной боли», которая сублимируется в шрамы и переломы. Кто-то приписывает таких людей к нездоровым, безработным, наркоманам и лентяям. Так всем проще: выход из тени и признание проблемы затрагивает гордость и может навредить репутации на этажном блоке.
Начнем с определения. Селфхарм (self-harm), или самоповреждающее поведение, — это умышленное или неосознанное нанесение физического повреждения самому себе с целью справиться со своими переживаниями. В некоторых случаях может привести к смерти или серьезной патологии. Это одна из самых актуальных проблем в сфере психического здоровья молодежи. Сложность решения заключается в том, что селфхарм носит скрытый характер, зачастую даже родители не в курсе о наличии шрамов у своих детей.
Для понимания состояния героев в момент совершения селфхарма мы построили диаграммы, где: 0 — симптом отсутствует; 1 — симптом слабо выражен, легко уходит; 2 — симптом умеренно выражен, стабилен, носит болезненный для героя характер; 3 — симптом сильно выражен, герой не может или не хочет выйти из данного состояния.
Наташе 26 лет, на ее теле 55 шрамов
Свои шрамы Наташа не скрывает, считает их частью своей жизни. Уже пять лет она не занимается самоповреждением. В ее кругу увечья наносили практически все, аргументируя это тем, что «лучше тихий шрам, чем громкий конфликт». Первый шрам, сделанный своими руками, появился на теле Наташи в 6 лет.
Через пять лет меня отдали к бабушке и отцу. Отец решил сделать из меня каратистку или пловчиху, что получится. А я решила сделать из своего тела полигон для испытаний: ножей, стекла, ножниц, лезвий. Осколок стекла всегда был в моем пенале.
Можно было скандалить, но кому от этого хуже? Преподаватели и родители имеют над тобой власть.
С родными я никогда не обсуждала свои шрамы. Я ношу юбки, шорты, безрукавки, и шрамы явно видны. Семью это не интересует, если начать задушевный разговор, он всегда приводит к одному: я «неблагодарная», «дармоедка» и «не уважаю своих родителей». Однажды бабушка застала меня, когда я резала руку. «Ты пыталась покончить жизнь самоубийством? А ты подумала обо мне? А что сказали бы соседи? Бабушка довела?!» — первоклассная поддержка.
Я и у психолога была, но тот ничего странного не заметил. Родные успокоились, а личных инициатив разобраться в причинах у меня не было.
В 16 лет я состояла в неформальной «тусовке», где многие занимались селфхармом. Для нас это было нормой. В какой-то момент я осознавала, что селфхарм — это лучший выход. Ты вроде не мешаешь обществу и наносишь вред только себе. Шрамы и шрамы.
На самоповреждения меня толкали негативные чувства и состояние, близкое к депрессивному. Происходит щелчок, импульс. В девятом классе у меня появились мысли о суициде: «Если я не проснусь, будет не так уж и плохо».
Селфхарм проявлялся в момент, когда либо решения проблемы нет, либо ты его не знаешь. В 21 год я завязала с самоповреждениями, так как нерешаемых проблем уже не было.
«Люди, чьи друзья причиняют себе вред, подвергаются более высокому риску стать вовлеченными в селфхарм»
Селфхармом занимаются люди различного социального статуса: это дети и взрослые, мужчины и женщины, люди одинокие и семейные, безработные и успешные в бизнесе, эмоциональные и внешне спокойные.
Ксюша тушила сигареты об себя
— В 15 лет я начала заниматься селфхармом. Мне не было себя жалко, у меня была агрессия к людям. Тогда я не считала, что имею право причинять боль другим, зато себе — могла.
Прикалывает не сама боль, когда режешь, а ожидание боли после рассечения — это несколько миллисекунд. Впервые ожоги сделали вместе с парнем, тогда мы хотели оставить напоминание на теле друг друга, под рукой были сигареты. Когда я уже знала, что это больно, ставила их себе намеренно.
Повреждения наносила на руки, ноги, плечи. В момент селфхарма не задумывалась о видимости шрамов. Потом — да, я их прятала. Впадала в дикое состояние аффекта, ни о чем не думала, ничего не понимала и не помнила, была истерика. Любая ссора — и я сразу брала в руки лезвие.
У меня не было доверительного общения с родителями, хотя они и говорили «Ты всегда можешь с нами поговорить», но сказать, что у тебя проблемы в отношениях, о которых они и не знают, с учебой, что ты куришь и прочее, я не могла.
Селфхарм ушел из моей жизни три года назад, когда мама заметила рану. Не думаю, что она видела все, но этот порез был самым глубоким. В душе всегда хотелось, чтобы кто-то заметил. Начались крики. Я была в шоке, молча сидела и плакала. Потом мама успокоились, и мы поговорили. Стало ее жалко, и я поняла, что с этим нужно заканчивать. С тех пор эту тему мы не поднимали.
Жалею ли я? Да. Сейчас я научилась ограничивать свой круг общения, могу легко сказать человеку «Пошел на ***», если меня что-то не устраивает.
Обратим внимание на реакцию близких. Из-за непонимания такого способа выражения эмоций родители пугаются, а затем злятся, стыдятся и в итоге приходят к равнодушию. Не получив ответа на вопрос «Зачем он это делает?», взрослые начинают сравнивать такое поведение с асоциальным или криминальным, что вместо сочувствия приводит к отвержению и гневу.
Более 50% подростков искали в интернете материалы о самоповреждениях.
Диана разбивала руки в кровь до трещин в костях
Родные думали, что так и надо. Умереть Диана уже не хочет — но могла. Она наглоталась таблеток и провела в отключке больше суток. Отдельного внимания заслуживает реакция родителей: если проблему не признавать, то ее как бы и нет.
— Первый раз? В 13 лет, наверное, но это так, по глупости, царапание рук. Потом уже более осознано было в 15 лет. Папа записал меня в секцию тайского бокса, чтобы я могла постоять за себя. В зале выражались эмоции и агрессия, постепенно боли требовалось все больше и больше. Занималась в перчатках, затем в одних бинтах, потом подумала, что и они не нужны. Боксерскую грушу сменила бетонным монолитом. Апатия, резкая вспышка гнева, азарт, хруст. Ты чувствуешь только боль, в голове пусто, мыслей нет. Кулаки разбиты в кровь, трещины на костяшках.
Мама видела рентген, понимала, что-то произошло, но разговор не состоялся. Сама я рассказать не могла, так как боялась осуждения. У меня достаточно импульсивная мама и строгий папа. В колледже отшучивалась, что подралась с гопниками, а преподавателям было все равно.
В 17 лет, наверное, селфхарм в моей жизни был на постоянной основе: занималась метанием ножей, некоторыми из них резала себя. Шух — и не так грустно. А шрамы? Шрамы украшают женщин! В 19 лет много пила и курила. Родителям о своих проблемах не сообщала.
Кульминацией стала попытка суицида: наглоталась таблеток, а родителям сказала, что поехала кукуха на фоне стресса, что не осознаю, что делаю. На самом деле я все осознавала. Помню, меня тогда отпаивали активированным углем, чтобы желудок прочистить, скорую никто не вызывал: «Тебя положат в Новинки!», «Всю жизнь себе испортишь».
Затем у меня был «отходняк» длиной в полгода, так как таблетки были с накопительным эффектом. Не знаю, как описать это состояние, похоже на алкогольное опьянение.
Сейчас я завязала с селфхармом. Он ушел, когда появились проблемы серьезнее: нужно думать головой, зарабатывать деньги, пойти побить что-то уже не поможет.
«Алкоголь был причиной 58,4% случаев членовредительства»
К селфхарму относят порезы, укусы, ожоги, удары о стены, выдирание волос, участие в драках, в которых непременно будет нанесен ущерб, переедание и недоедание, передозировка медикаментами.
Лада со своей «стеной проблем», на ее теле около 20 шрамов
В жизни бывает всякое, и иногда в сложной ситуации хочется «биться головой о стену». Лада, хоть и не воспринимает этот фразеологизм буквально, но на собственном опыте знает: это не выход из кризисной ситуации.
— В 12 лет я начала биться головой о стены, раковины, шкафы, столы и так далее. Затем использовала лезвие, однажды расцарапала себе лицо. Постепенно осознала, что так продолжать нельзя. Повзрослев, записалась к врачу. Каждый понедельник на протяжении двух лет хожу к психологу. Получается, я зависима либо от таблеток, либо от самовредительства.
Изначальная причина, скорее всего, в постоянных ссорах между родителями. Мы жили в одной комнате, и мне некуда было спрятаться. Я постоянно плакала, были сильные истерики, депрессивные состояния, я лежала и не могла встать с кровати, постоянно были суицидальные мысли. Думала: «Там, в зеркале, лежит лезвие, им нужно воспользоваться. Или, если я треснусь лбом о ванну, наверное, мне станет легче». И на практике это работало — я переставала плакать.
Отец с матерью видели порезы, но были постоянны: «Ты дура? Зачем ты это делаешь? Жизнь себе испортишь».
Прийти поплакать? Нет, не могу. Боялась реакции и критики. Папа вообще не верит в проблемы психики, он даже не понимает, зачем я хожу к врачу. Они не хотят признавать проблем, пытаются не видеть их. Возможно, не могут признать свою вину.
Не жалею, что занималась селфхармом, так как эмоциональное состояние было очень тяжелое. Сейчас сдерживаюсь. Мне помогают антидепрессанты, еще арт-терапия, групповая терапия и беседа с психотерапевтом.
«Сегодня „заразность“ селфхарма усиливается с помощью социальных сетей»
Например, появляются тематические сообщества. Общение в таких пабликах может препятствовать обращению за профессиональной помощью, раскрывать смертоносные методы самоповреждения и способствовать киберзапугиванию.
Селфхарм в жизни Александра (имя изменено) случился единожды
— Момент был такой, были проблемы в семье между отцом и матерью, складывался конфликт. В чем конкретно, говорить не буду, типичная ситуация. Было очень фигово находиться дома, когда происходят склоки и перепалки. Первый раз нанес себе увечье в 19 лет. Нашел стены с шероховатостями, по ним пару раз заехал, выместил эмоции на каменной кладке — стало легче.
Следующий раз был примерно в 20 лет. Были сложные отношения с одной девушкой. Я срезал часть кожи маникюрными ножницами. Берешь кусочек кожи, натягиваешь — и чик. Я знал, что отрезаю, испытываю боль, но было терпимо. Что-то внутри нагнетает, нарастает, а с этими надрезами оно выходило наружу и рассеивалось в воздухе. Руки ныли, но справиться с физической болью мне проще, комфортнее.
Она видела мои раны на стадии рубцевания — это ее очень шокировало. Говорила мне перестать. К пониманию мы не приходили. В целом это было не для того, чтобы привлечь ее внимание, но такой мотив тоже был, точно.
Я человек не самый общительный, круг знакомств у меня достаточно узкий, человек 5—6, с которыми я регулярно общаюсь. У меня нет настолько близких друзей, с которыми можно обсуждать такие личные темы. С родителями я их тоже не обсуждал: им и своих проблем хватало. Даже не рассматривал это как вариант.
Селфхарм я считаю скорее просто опытом, нежели травмой, как на велосипеде упасть и оставить шрам, а потом сесть и поехать. Сейчас в стрессовых ситуациях мне помогает немного поплакать — не знаю, хорошо это или плохо.
Катя выросла в благополучной семье, пока стресс не выбил ее из колеи
Вернуться к прежнему образу жизни героиня не может по сей день.
— Это было в 24 года. Тогда я поругалась с сестрой, с который мы очень близки, и наша собака попала под машину. Мы старались ее спасти, но все было безуспешно. В итоге нам пришлось ее усыпить. Я не справлялась с количеством проблем и эмоций, начала закрываться от людей, взяла отпуск за свой счет. Легче не становилось. У меня тогда было пару ножей-бабочек — я решила ими нанести порезы в области бедра. На какой-то промежуток времени действительно стало проще. Я смогла переключиться и вернуться к своему обычному ритму жизни.
В дальнейшем любая эмоциональная нагрузка и трудности приводили к тому, что я могла причинить себе вред. Было все равно, что какие-то мои действия или решения могут причинить мне физическую боль, оставить шрамы, навредить. В какие-то моменты ты думаешь, что не вывозишь и нужно что-то сделать.
Не думаю, что у меня есть зависимость от селфхарма. Для меня это скорее способ уйти от переживаний, которые кажутся невыносимыми.
Самоповреждения помогают сбросить эмоциональное напряжение, но мне не нравится такой метод «решения» проблем.
Только небольшой круг близких мне людей знают об этой проблеме. Ни родители, ни коллеги, с которыми мы хорошо общаемся, даже не подозревают, что у меня есть шрамы и какова история их появления. С друзьями, которые в курсе ситуации, я не особо обсуждаю эту тему. Они могут спросить, чем помочь, но уважают мое нежелание или страх осуждения и жалости, поэтому сильно не напирают с расспросами и советами.
У меня благополучная семья, но, к сожалению, в подростковом возрасте тяжело заболела мама, так что, по сути, мы с сестрой остались наедине друг с другом. Нам не удалось наладить открытые и доверительные отношения с родителями.
Личные отношения? В последнее время они служат причиной моей эмоциональной нестабильности. Мой партнер не всегда понимает мое ментальное и эмоциональное состояние и периодически обесценивает проблемы. Мне не хватает диалога и понимания. Я боюсь, что эти отношения в какой-то момент закончатся и виновата буду я, в том числе и по причине своей эмоциональной нестабильности.
Я не думаю, что небезопасна для себя. И нельзя сказать, что это состояние какого-то аффекта. Я понимала и пыталась бороться с подобными желаниями и разрушительными эмоциями, а потом сдавалась: ай, пофиг, сделаю — полегчает. Недавно я обратилась за помощью к психотерапевту, принимаю препараты, но это не всегда помогает.
Ожидаемо, но никакой статистики по этому феномену у нас в стране нет, обширное исследование не проводилось. Остается опираться на субъективный личный опыт специалистов. Они обращают внимание на увеличение числа молодых людей, сталкивающихся с самоповреждением.
Бывает, что люди говорят, что «все хорошо», зная, что «все очень плохо».
История Нонны и ее 60 ожогов
— В 12 лет появились суицидальные мысли и намерения. Можно сказать, что это был первый депрессивный эпизод, хотя тогда я не понимала и не осознавала, что есть проблема. В 14 лет я впервые нанесла себе повреждения: иголками царапала кожу на руке до крови. Для меня это был единственный возможный способ справиться с душевной болью и чувством потерянности. Довольно часто возникало непреодолимое желание пойти домой, хотя я уже была дома, мне казалось, что где-то точно есть место, где я буду чувствовать себя хорошо, где не будет этих невыносимых переживаний.
В подростковом возрасте было тяжело. И хотя семья у меня благополучная и полная, даже можно сказать, что внешне образцовая, я всегда чувствовала себя лишней и чужой. Отец очень консервативен и строг, не умеет проявлять любовь, выражать свои эмоции и реагировать на чужие — все это вызывало много проблем в нашем общении. Плюс у нас очень разные взгляды на многие вещи, и в итоге все привело к тому, что сейчас мы вообще не общаемся.
С мамой тогда тоже было непросто — отчасти потому, что мне казалось, будто ей нет дела до моих проблем. А когда она пыталась проявлять заботу, я лишь злилась и отмахивалась, словно она слишком поздно давала то, что мне требовалось.
Лет с 15—16 до 22 у меня был перерыв в селфхарме. Я переключилась на учебу, переехала в Минск, почти полностью сменился круг общения. Хотя, конечно, депрессивные эпизоды повторялись, становились длиннее и протекали тяжелее, но я все еще не считала, что проблема достаточно серьезная, чтобы обратиться к врачу.
В 22 на фоне стресса от учебы и проблем во взаимоотношениях я снова начала заниматься самоповреждением: тушила о себя сигареты. Вначале было достаточно одного ожога, потом требовалось все больше и больше, чтобы переключиться, мобилизовать остатки внутренних сил и заняться чем-то более полезным, чем истерика. Заметила, что в момент острых и словно непереносимых чувств я почти и не ощущаю физическую боль, поэтому искала другие места на теле, где было бы больнее и острее.
На момент, когда я отправилась к психотерапевту, у меня уже было около 20 ожогов по всей левой руке и на груди. Мне выписали антидепрессанты и настояли на том, чтобы я пролечилась в психоневрологическом диспансере.
С тех пор прошло уже полтора года, но я не могу сказать, что полностью избавилась от самоповреждающих действий. Семья знает о моих ожогах, но все делают вид, будто так и должно быть. С друзьями мне сложно говорить о своих проблемах: я с улыбкой и иронией рассказываю о своих переживаниях, будто они не имеют никакого значения, обесцениваю их и сама же заявляю, что все это глупости.
Раньше для меня селфхарм был единственным способом показать, что со мной все не в порядке. Это был своеобразный крик о помощи. Возможно, мне хотелось привлечь внимание важных и дорогих для меня людей, сказать: «Вот, смотрите, видите, как мне плохо? Я больше не справляюсь, помогите мне».
Жаль, что в нашем обществе порицается желание получить внимание от не безразличных для человека людей, все сводится лишь к презрительному «показушники», хотя не вижу ничего ужасного в жажде заботы и интереса к себе, когда тебе плохо.
Сейчас у меня уже 60 ожогов по всему телу. Я не стесняюсь их, не прячу и не стыжусь. Это часть моего тела, моей жизни. Я замечаю взгляды людей, когда я в открытой одежде, но для меня это не проблема. Однако есть одна вещь, которая раздражает до зубного скрежета: когда малознакомые люди тыкают на шрамы и спрашивают, что это такое, откуда и почему.
Несмотря на то что сейчас я принимаю препараты и хожу к частному психотерапевту, не думаю, что в ближайшее время смогу избавиться от желания сделать себе больно. Селфхарм — следствие, а не первопричина. Хотя у меня есть друзья и поддержка психотерапевта, в моменты острых тяжелых переживаний мне кажется, что просто не к кому обратиться, есть только я и мои проблемы.
Психолог: «„Не переживай!“ — когда человек слышит в свой адрес такие „замечательные“ советы, он замыкается еще больше»
В этих историях виден общий корень. К селфхарму героев привело неумение делиться собственными переживаниями и чувствами либо нежелание этого делать из-за страха быть непонятыми. Разобраться в ситуации помогла Татьяна Исакова, психолог УЗ «Городской клинической детский психиатрический диспансер», кандидат психологических наук, доцент.
— В попытке жестко определить, что является нормой, а что нет, мы легко можем грести разных людей под одну гребенку, даже с легкостью называть их душевнобольными. Есть, например, такое направление, как шрамирование, которое известно в определенных культурах с древних времен. Человек, который наносит себе такие шрамы в виде определенных узоров, образов, необязательно должен испытывать внутреннее отчаяние. Это совсем другое.
Очень часто селфхарм является важным признаком различных психических заболеваний. Потенциальный риск самоубийств среди людей, наносящих себе повреждения, высокий.
У детей это явление часто наблюдается на фоне нарушенных семейных отношений. Проблема далеко не в том, что они наносят себе порезы, уродуют свое тело. Беда в том, что им внутри очень больно и одиноко — и это единственный способ помочь себе, способ показать нам свою боль. Очень неудачный, очень нездоровый — и тем не менее способ сказать о своем эмоциональном неблагополучии.
Самоповреждению предшествует длительный период невозможности удовлетворить базовые потребности (в безопасности, любви, уважении). Например, живет ребенок в эмоционально холодной и одновременно очень требовательной семье. Он достигает своего подросткового возраста, и его начинает штормить. Появляется «иллюзия контроля»: «Я хозяин своего тела и могу делать с ним все, что захочу». Так некоторые подростки находят решение проблем в самоповреждении.
Советы вроде «Не переживай! Займись делом, и все пройдет» не работают. Когда человек слышит в свой адрес такие «замечательные» советы, он замыкается еще больше, чувствует свое одиночество, никчемность: «Никто не может понять, почему я так делаю. Я и сам не могу остановить себя в этом».
У нас работают центры дружественного отношения к подросткам. Они имеются в каждом районе Минска и работают на бесплатной основе. Родителям важно обратить внимание, что их ребенок все время носит длинные кофты и прячет свое тело. Но не менее важно эмоционально чувствовать своего ребенка. Если он перестал улыбаться, у него потухший отсутствующий взгляд и ваш доверительный контакт нарушен, вы очень далеки друг от друга, это сигнал к тому, чтобы задуматься, обратить на ребенка внимание. Надо обратиться к ребенку, близкому человеку со словами: «То, что я вижу, пугает меня, и я не знаю, как помочь тебе. Это опасно. Давай обратимся к специалисту».
Психиатров, скажем так, избегают. Родители не хотят ставить детей на учет в психиатрический диспансер. Но им важно понимать, что на чаше весов находится жизнь их ребенка.
Наш канал в Telegram. Присоединяйтесь!
