на что живут монахи
«Я провела в монастыре 18 лет» Бывшая монахиня объяснила The Village, почему монастырь не всегда оплот духовности
Наталья Милантьева попала в один из подмосковных монастырей в 1990 году. В 2008-м ей пришлось уйти, но разочарование в обители и особенно в настоятельнице наступило намного раньше. Наталья рассказала The Village, как монастырь тайком от церковного начальства торгует собаками и книгами, как живет монастырская верхушка и почему сестер устраивает такой порядок.
«Оставайтесь, девчонки, в монастыре, мы вам черные платьица сошьем»
Когда мне было лет 12−13, мама ударилась в православие и стала воспитывать меня в религиозном духе. Годам к 16−17 у меня в башке, кроме церкви, вообще ничего не было. Меня не интересовали ни сверстники, ни музыка, ни тусовки, у меня была одна дорожка — в храм и из храма. Обошла все церкви в Москве, читала отксеренные книги: в 80-х религиозная литература не продавалась, каждая книжка была на вес золота.
В 1990 году я закончила полиграфический техникум вместе со своей сестрой Мариной. Осенью нужно было выходить на работу. И тут один известный священник, к которому мы с сестрой ходили, говорит: «Поезжайте в такой-то монастырь, помолитесь, потрудитесь, там цветочки красивые и такая матушка хорошая». Поехали на недельку — и мне так понравилось! Как будто дома оказалась. Игумения молодая, умная, красивая, веселая, добрая. Сестры все как родные. Матушка нас упрашивает: «Оставайтесь, девчонки, в монастыре, мы вам черные платьица сошьем». И все сестры вокруг: «Оставайтесь, оставайтесь». Маринка сразу отказалась: «Нет, это не для меня». А я такая: «Да, я хочу остаться, я приеду».
Дома меня никто как-то особо и отговаривать-то не стал. Мама сказала: «Ну, воля Божья, раз ты этого хочешь». Она была уверена, что я там немножко потусуюсь и домой вернусь. Я была домашняя, послушная, если бы мне кулаком по столу хлопнули: «С ума сошла? Тебе на работу выходить, ты образование получила, какой монастырь?» — может, ничего бы этого не было.
Сейчас я понимаю, почему нас так настойчиво звали. Монастырь тогда только-только открылся: в 1989-м он заработал, в 1990-м я пришла. Там было всего человек 30, все молодые. В кельях жили по четверо-пятеро, по корпусам бегали крысы, туалет на улице. Предстояло много тяжелой работы по восстановлению. Нужно было больше молодежи. Батюшка, в общем-то, действовал в интересах монастыря, поставляя туда московских сестер с образованием. Не думаю, что он искренне заботился о том, как у меня сложится жизнь.
Я была домашняя, послушная, если бы мне кулаком по столу хлопнули: „С ума сошла? Тебе на работу выходить, ты образование получила, какой монастырь?“ — может, ничего бы этого не было
Как все изменилось
Сестры высказали матушке, что у нас теряется монашеская общность (тогда еще можно было высказывать)
Году в 1991-м в монастыре появилась такая дама, назовем ее Ольга. У нее была какая-то темная история. Она занималась бизнесом, каким — точно сказать не могу, но московские сестры рассказывали, что ее деньги добыты нечестным путем. Каким-то боком она попала в церковную среду, и наш духовник благословил ее в монастырь — спрятаться, что ли. Было видно, что это человек совершенно не церковный, мирской, она даже платок не умела завязывать.
С ее приходом все начало меняться. Ольга была ровесницей матушки, обеим было чуть за 30. Остальным сестрам — по 18−20 лет. Подруг у матушки не было, она всех держала на расстоянии. Называла себя «мы», никогда не говорила «я». Но, видимо, она все-таки нуждалась в подруге. Матушка у нас очень эмоциональная, душевная, практической жилки не имела, в материальных вещах, той же стройке, разбиралась плохо, рабочие ее все время обманывали. Ольга сразу взяла все в свои руки, стала наводить порядок.
Матушка любила общение, к ней ездили священники, монахи из Рязани — всегда полный двор гостей, в основном из церковной среды. Так вот, Ольга со всеми рассорилась. Она внушала матушке: «Зачем тебе весь этот сброд? С кем ты дружишь? Надо с правильными людьми дружить, которые могут чем-то помочь». Матушка всегда выходила с нами на послушания (послушание — работа, которую дает монаху настоятель; обет послушания приносят все православные монахи вместе с обетами нестяжания и безбрачия. — Прим. ред.), ела со всеми в общей трапезной — как положено, как святые отцы заповедовали. Ольга все это прекратила. У матушки появилась своя кухня, она перестала с нами работать.
Сестры высказали матушке, что у нас теряется монашеская общность (тогда еще можно было высказывать). Как-то поздно вечером она созывает собрание, показывает на Ольгу свою и говорит: «Кто против нее, тот против меня. Кто ее не принимает — уходите. Это моя самая близкая сестра, а вы все завистники. Поднимите руки, кто против нее».
Руку никто не поднял: матушку-то все любили. Это был переломный момент.
Мирской дух
Ольга была действительно очень способная в плане добычи денег и управления. Она выгнала всех ненадежных рабочих, завела различные мастерские, издательское дело. Появились богатые спонсоры. Приезжали бесконечные гости, перед ними надо было петь, выступать, показывать спектакли. Жизнь была заточена на то, чтобы доказать всем вокруг: вот какие мы хорошие, вот как мы процветаем! Мастерские: керамическая, вышивальная, иконописная! Книги издаем! Собак разводим! Медицинский центр открыли! Детей взяли на воспитание!
Ольга стала привлекать к себе способных сестер и поощрять их, формировать элиту. Привезла в бедный монастырь компьютеры, фотоаппараты, телевизоры. Появились машины, иномарки. Сестры понимали: кто будет хорошо себя вести, будет работать на компьютере, а не землю копать. Скоро они поделились на верхушку, средний класс и низших, плохих, «неспособных к духовному развитию», которые работали на тяжелых работах.
Один бизнесмен подарил матушке четырехэтажный загородный дом в 20 минутах езды от монастыря — с бассейном, сауной и собственной фермой. В основном она жила там, а в монастырь приезжала по делам и на праздники.
Жизнь была заточена на то, чтобы доказать всем вокруг: вот какие мы хорошие, вот как мы процветаем!
На что живет монастырь
Скрывать от епархии деньги считалось за добродетель: митрополит — это же враг номер один
Церковь, как МВД, организована по принципу пирамиды. Каждый храм и монастырь отдает епархиальному начальству дань из пожертвований и денег, заработанных на свечках, записках о поминании. У нашего — обычного — монастыря доход был и так небольшой, не то что у Матронушки (в Покровском монастыре, где хранятся мощи святой Матроны Московской. — Прим. ред.) или в Лавре, а тут еще и митрополит с поборами.
Ольга тайком от епархии организовала подпольную деятельность: купила огромную японскую вышивальную машину, спрятала в подвале, привела человека, который научил нескольких сестер на ней работать. Машина ночи напролет штамповала церковные облачения, которые потом сдавали перекупщикам. Храмов много, священников много, поэтому доход от облачений был хороший. Собачий питомник тоже приносил неплохие деньги: приезжали богатенькие люди, покупали щенков по тысяче долларов. Мастерские делали на продажу керамику, золотые и серебряные украшения. Еще монастырь издавал книги от лица несуществующих издательств. Помню, по ночам привозили на КАМАЗе огромные бумажные ролики и по ночам же выгружали книги.
По праздникам, когда митрополит приезжал, источники дохода прятали, собак увозили на подворье. «Владыка, у нас весь доход — записки да свечки, все, что едим, выращиваем сами, храм обшарпанный, ремонтировать не на что». Скрывать от епархии деньги считалось за добродетель: митрополит — это же враг номер один, который хочет обокрасть нас, забрать последние крошки хлеба. Нам говорили: все же для вас, вы кушаете, мы вам чулочки покупаем, носочки, шампуни.
Собственных денег у сестер, естественно, не было, а документы — паспорта, дипломы — хранились в сейфе. Одежду и обувь нам жертвовали миряне. Потом монастырь завел дружбу с одной обувной фабрикой — там делали ужасную обувь, от которой сразу начинался ревматизм. Ее покупали по дешевке и раздавали сестрам. У кого были родители с деньгами, те носили нормальную обувь — я не говорю, красивую, а просто из натуральной кожи. А у меня мама сама бедствовала, привозила мне рублей 500 на полгода. Сама я ничего у нее не просила, максимум гигиенические средства или шоколадку.
«Уйдете — вас бес накажет, лаять будете, хрюкать»
Матушка любила говорить: «Есть монастыри, где сюси-пуси. Хотите — валите туда. У нас здесь, как в армии, как на войне. Мы не девки, мы воины. Мы на службе у Бога». Нас учили, что в других храмах, в других монастырях все не так. Вырабатывалось такое сектантское чувство исключительности. Я домой приезжаю, мама говорит: «Мне батюшка сказал…» — «Твой батюшка ничего не знает! Я тебе говорю — надо делать, как нас матушка учит!» Вот почему мы не уходили: потому что были уверены, что только в этом месте можно спастись.
А еще нас запугивали: «Если вы уйдете, вас бес накажет, лаять будете, хрюкать. Вас изнасилуют, вы попадете под машину, переломаете ноги, родные будут болеть. Одна ушла — так она даже до дома не успела дойти, сняла на вокзале юбку, стала за всеми мужиками бегать и ширинки им расстегивать».
Уходили тихо, ночью: по-другому не уйдешь. Если ты средь бела дня с сумками попрешься к воротам, закричат все: «Куда собралась? Держите ее!» — и к матушке поведут. Зачем позориться? Потом приезжали за документами.
Нас учили, что в других храмах, в других монастырях все не так. Вот почему мы не уходили: потому что были уверены, что только в этом месте можно спастись.
«Куда я пойду? К маме на шею?»
Мы привыкли к монастырю, как привыкают к зоне
Меня сделали старшей сестрой по стройке, отдали учиться на шофера. Я получила права и стала выезжать в город на фургоне. А когда человек начинает постоянно бывать за воротами, он меняется. Я стала покупать спиртное, но деньги-то быстро заканчивались, а в привычку уже вошло, — стала потаскивать из монастырских закромов вместе с подружками. Там была хорошая водка, коньяк, вино.
Мы пришли к такой жизни, потому что смотрели на начальство, на матушку, ее подругу и их ближний круг. У них без конца были гости: менты с мигалками, бритоголовые мужики, артистки, клоуны. С посиделок они высыпали пьяные, от матушки разило водкой. Потом всей толпой уезжали в ее загородный дом — там с утра до ночи горел телевизор, играла музыка.
Матушка стала следить за фигурой, носить украшения: браслеты, броши. В общем, стала вести себя как женщина. Смотришь на них и думаешь: «Раз вы вот так спасаетесь, значит, и мне можно». Раньше-то как было? «Матушка, я согрешила: съела в пост конфетку „Клубника со сливками“». — «Да кто ж тебе сливки туда положит, сама-то подумай». — «Ну конечно, ну спасибо». А потом уже стало на все это насрать.
Мы привыкли к монастырю, как привыкают к зоне. Бывшие зэки говорят: «Зона — мой дом родной. Мне там лучше, я там все знаю, у меня там все схвачено». Вот и я: в миру у меня ни образования, ни жизненного опыта, ни трудовой книжки. Куда я пойду? К маме на шею? Были сестры, уходившие с конкретной целью — выйти замуж, родить ребенка. Меня никогда не тянуло ни детей рожать, ни замуж выходить.
Матушка на многое закрывала глаза. Кто-то доложил, что я выпиваю. Матушка вызвала: «Где берешь эту выпивку-то?» — «Да вот, на складе, у вас все двери открыты. У меня денег нет, ваших я не беру, если мне мать дает деньги, я на них только „Три семерки“ могу купить. А у вас там на складе „Русский стандарт“, коньяк армянский». А она говорит: «Если хочешь выпить, приходи к нам — мы тебе нальем, не проблема. Только не надо воровать со склада, к нам ездит эконом от митрополита, у него все на учете». Никаких моралей уже не читали. Это 16-летним парили мозги, а от нас требовалась только работа, ну, и рамки какие-то соблюдать.
«Наташа, не вздумай возвращаться!»
В первый раз меня выгнали после откровенного разговора с Ольгой. Она всегда хотела сделать меня своим духовным чадом, последователем, почитателем. Некоторых она сумела очень сильно к себе привязать, влюбить в себя. Вкрадчивая всегда такая, говорит шепотом. Мы ехали в машине в матушкин загородный дом: меня послали туда на строительные работы. Едем молча, и вдруг она говорит: «Знаешь, я ко всему к этому, церковному, никакого отношения не имею, мне даже слова эти претят: благословение, послушание, — я воспитана по-другому. Я думаю, ты такая же, как я. Вот девчонки ходят ко мне, и ты ходи ко мне». Меня как обухом по голове ударили. «Я, — отвечаю, — вообще-то воспитана в вере, и церковное мне не чуждо».
Словом, она передо мной раскрыла карты, как разведчик из «Варианта „Омега“», а я ее оттолкнула. После этого, естественно, она стала всячески пытаться от меня избавиться. Спустя какое-то время матушка меня вызывает и говорит: «Ты нам не родная. Ты не исправляешься. Мы тебя зовем к себе, а ты вечно дружишь с отбросами. Ты все равно будешь делать то, что хочешь. Из тебя не выйдет ничего путного, а работать и обезьяна может. Поезжай домой».
В Москве я с большим трудом нашла работу по специальности: муж сестры устроил меня корректором в издательство Московской патриархии. Стресс был жуткий. Я не могла адаптироваться, скучала по монастырю. Даже ездила к нашему духовнику. «Батюшка, так и так, меня выгнали». «Ну и не надо туда больше ехать. Ты с кем живешь, с мамой? Мама в храм ходит? Ну вот и ладно. У тебя есть высшее образование? Нет? Вот и получай». И все это говорит батюшка, который всегда нас запугивал, предостерегал от ухода. Я успокоилась: вроде как получила благословение у старца.
И тут мне звонит матушка — через месяц после последнего разговора — и просит тающим голосом: «Наташа, мы тебя проверяли. Мы так по тебе скучаем, возвращайся назад, мы тебя ждем». — «Матушка, — говорю, — я уже все. Меня батюшка благословил». — «С батюшкой мы поговорим!» Зачем она меня звала — не понимаю. Это что-то бабское, в жопе шило. Но я не могла сопротивляться. Мама пришла в ужас: «Ты что, с ума сошла, куда ты поедешь? Они из тебя какого-то зомби сделали!» И Маринка тоже: «Наташа, не вздумай возвращаться!»
Приезжаю — все волками смотрят, никто по мне там не скучает. Наверное, подумали, что слишком хорошо мне стало в Москве, вот и вернули. Не до конца еще наиздевались.
На какие деньги живут монахи в православных монастырях
Бытует мнение, что в монастырях жить легко — молись Господу, а хлебом обеспечат миряне. На самом деле это не так.
Количество монастырей
Всего в РПЦ насчитывают 455 мужских монастырей и 471 – женский, причем, часть из них расположена странах СНГ, а около 50 монастырей находятся в других иностранных государствах. В восьмидесятых годах в СССР было всего 14 действующих обителей, поэтому большинство монастырей были отстроены заново уже после развала Советского Союза.
Количество насельников в монастырях может быть самым разным — от пяти человек до двухсот (именно столько монахов спасаются в известнейшей и древнейшей подмосковной обители – Троице-Сергиевой Лавре (Сергиев Посад), основанной в 1337 году.
Монахи без дела не сидят
Если монастырь находится в большом городе и имеет какую-либо значимую святыню, то большую часть его доходов, действительно, могут составлять пожертвования и доход от паломников, которые останавливаются на ночлег и питаются в трапезной монастыря, заказывают требы, ставят свечи и покупают различные освященные предметы — образки, крестики, иконы и книги.
Может показаться, что в таких монастырях жить легче, но это не так. Большого труда стоит организовать жизнь и постой паломников, их пропитание: монахи трудятся на огороде, чтобы вырастить овощи и фрукты, затем их надо собрать и заготовить (летом в некоторых монастырях города Серпухова в день заготавливают до 200 банок одних только соленых огурцов), заложить овощи на хранение, потом — приготовить из заготовок вкусную и питательную пищу; а при гостинице обязательно должна быть прачечная.
Получается, что одни монахи следят за порядком на территории монастыря, другие – работают в храмах, третьи – обеспечивают исправность отопительного оборудования, электропроводки, осуществляют текущий ремонт, причем в женских монастырях тяжелую мужскую работу делают монахини – например, в отдаленных монастырях с помощью бензопилы заготавливают на зиму дрова.
Самым богатым монастырем страны считают московский ставропигальный (подчиненный патриархии) Покровский монастырь, куда стекаются паломники со всей страны поклониться чудотворной иконе и мощам Матроны Московской.
При этом богатые обители часто становятся источником бизнеса для местных жителей, которые пускают паломников на постой, организуют экскурсии по местным достопримечательностям, открывают возле монастырей столовые и сувенирные лавки. Так случилось в Дивеево, в Козельске, где находится Оптина пустынь, в Печорах.
Мед, яблоки и форель
Намного сложнее финансовые дела обстоят в отдаленных монастырях, где монахам всегда приходилось искать способы заработка: им требуется не только одежда и еда, но и необходимо содержать и ремонтировать помещения, платить за свет и тепло. Вот и приходится содержать пасеки, разбивать сады и даже пахать землю.
Подобным образом всегда жила Валаамская обитель – до революции здесь была построена обширная ферма и работало 30 производств: смоляной и кожевенный заводы, гончарные мастерские, кирпичный завод и завод по изготовлению свечей.
В XXI веке у монастыря есть обширное молочное стадо, в старом здании фермы насельники Валаама открыли сыроварню, на которой по лицензии производят знаменитые итальянские сыры «Качотта», «Рикотта» и «Монастико»; на рыбных фермах монахи выращивают в год около 100 тонн форели, разводят птиц (в том числе и павлинов) и увеличивают площади монастырских садов, на которых выращивают яблоки, грецкие орехи и виноград – то есть не только обеспечивают пропитанием себя и других, но и поддерживают экономику страны.
Отдаленная женская Сретенская обитель в Бурятии находится в ста километрах от столицы республики Улан-Удэ. Местность возле монастыря оживает только в летний сезон, когда мимо на Байкал едут туристы, и поэтому 30 монахинь завели свое подсобное хозяйство, в котором держат пуховых коз. Лечебное молоко и творог идут на продажу, а из теплой шерсти и пуха насельницы монастыря вяжут шали, варежки и носки.
Богородице-Казанский мужской монастырь в селе Коробейниково (Алтайский край) тоже находится в отдалении от ближайших городов; паломники, посещающие обитель ради чудотворной иконы Богородицы, бывают здесь по праздникам. Так что здесь монахи, которые своими руками отстраивают обитель, ориентированы на изготовление сельхозпродукции: у монастыря есть около 100 Га полей и техника.
На полях насельники выращивают пшеницу, из которой потом пекут хлеб и просфоры; картофель, капусту, томаты; на монастырской ферме есть стадо молочных коров, птица. Зимой монахи тоже не сидят без дела – заготавливают дрова и пиломатериал для строительства и нужд столярной мастерской, в которой делают киоты, распятия, кресты, наличники и мебель.
Точно так же живут и многие другие большие и малые монастыри по всей русской земле. Большим подспорьем для существования обителей являются различные, в том числе и православные, ярмарки, на которых монахи могут реализовать свою продукцию – от молока и меда до ручной вышивки или искусно написанных икон.
Но несмотря на это, многие монастыри все равно нуждаются — и не только потому, что средств не хватает, но и потому, что они занимаются благотворительностью, оставляя себе лишь самое необходимое для жизни, ведь каждый, кто ушел в монахи, дает обет нестяжания.
Тема: На что живут монахи?
Опции темы
Отображение
На что живут монахи?
Прочитал тред Julie о монастырях и всплыл давно интересующий меня вопрос: Как и на что живут монахи? Неужели на одни лишь пожертвования. Или какое-нибудь подсобное хозяйство ведут? Если так, то на это, наверное, тоже куча времени уходить должна, а если нет, то как-то некрасиво получается: Мол, вы, давайте, жертвуйте, а мы за вас помолимся.
Р.S. Вообще, если кто-то(имею ввиду кто-нибудь ) натыкался на сведения о распорядке дня в монастырях, то был бы крайне благодарен за ссылочку.
———————————————————————————
Расскажу то, что я видел на Шри-Ланке: монахи там живут на подаяние. Буддийский монах идет с чашей для подаяния (чаша достаточно большая) по улицам города или деревни. Останавливается возле пунктов общественного питания, домов и ждет. Если монаху ничего не выносят, то он идет дальше, при этом могут наполнить едой всю чашу. Подаяние монахи могут собирать только до 12 часов дня, может быть даже до 11-ти, поскольку до 12-ти все должно быть съедено. После 12-ти монахи публично не едят. Если монахам необходимы деньги, к примеру на строительство или ремонт храма, то они могут собирать и деньги, хотя это и не совсем правильно, в смысле не согласуется с Винаей.
Есть другой подход – миряне сами приходят в храм, монастырь и приносят еду. На Шри-Ланке это очень древняя традиция и весьма устоявшаяся. Семья выбирает себе храм или монастырь (если есть из чего выбрать), и приносит еду согласно расписанию. В семье хорошо знают и помнят, что такого-то числа они должны накормить монахов, к примеру, завтраком. Нужно заметить, что буддийских храмов на Шри-Ланке – великое множество. В одном Коломбо, столице Шри-Ланки с миллионным населением, их около 200! Еще деревня может подарить землю монахам под строительство культового сооружения. Дарение земли – весьма распространенное явление. В результате у монахов оказались большие земельные угодья, пещеры, которые они в свою очередь могут дарить мирянам. К примеру, настоятель Дамбуллы, большого храмового комплекса, подарил землю под стадион для крикета, а также построил на своей территории современный колледж для мирян. Но между тем монахи ходят с чашами для подаяния…
———————————————————————————
В Китае и на Тибете монахи живут на пожертвования, на доходы от проведения ритритов, от торговли предметами культа.
———————————————————————————
1)Что Вы имеете ввиду, говоря, что после 12 монахи не едят публично? Т.е. есть им все-таки можно, но в уединении?
3) Так же очень интересно может ли мирянин, не имеющий отношения к какому-либо монастырю получать учение от тамошних мастеров или этого удостаиваются лишь монахи?
Тут не совсем товарно-денежные отношения. Большинство населения понимает, что кроме обычной жизни есть еще духовная составляющая. Носителем духовности являются Сангха, поэтому сохранение Дхармы связано с сохранением Сангхи. Если мы поддерживаем экологию или сохраняем редкие виды животных, что мы получаем взамен? Есть что-то такое, что нельзя измерить в долларах, что-то трансцендентное нашему обычному сознанию.
3) Так же очень интересно может ли мирянин, не имеющий отношения к какому-либо монастырю получать учение от тамошних мастеров или этого удостаиваются лишь монахи?
Система монастырей на Шри-Ланке построена таким образом, что любой желающий может получить учение и пройти обучение под руководством монаха, при этом пропитание ему будут обеспечивать те же миряне.
Какую роль играют способности? Ведь каждый когда-то начинает с нуля. Или вы имеете ввиду, что они от этого просто очень далеки и соваться в духовные дела особого желания не испытывают?
Cпасибо!
———————————————————————————
1) А что, среди медитирующих монахов и такие случаи бывали? Насколько я понимаю, с чашами ходят монахи городских храмов, а в лес приносят миряне, так?
2) А в чем заключается срединный путь, и какие бывают еще? Могут ли городские монахи удаляться в лесные монастыри для медитации и наоборот живущие в лесу возвращаться в город или эти образы жизни не совместимы?
3) Вы говорите, что существует определенного рода система. А что представляет собой стандартный курс обучения, или такого понятия не существует, а вариантов много? А в принципе в монахи любой пойти может, или это сложнее?
Монастырь без секретов
Вчера на портале «Православие и мир» была опубликована статья о Богородице-Рождественской девичьей пустыни из свежего выпуска журнала «Нескучный сад». Предлагаем сегодня вашему вниманию интервью с настоятельницей этого монастыря.
Игуменья Феофила (Лепешинская) считает, что в хорошем монастыре секретов быть не должно. 
— Какой паломник, по-вашему, «правильный»? В чем вообще смысл паломничества в монастырь?
— Правильный тот паломник, кто приезжает помолиться. Именно сосредоточиться на этой жизни. Я убеждена, что христианин, который любит Бога, непременно любит монашество и втайне по монашеству сохнет. Я знаю много замужних женщин, которые хотели бы уйти в монастырь. Ясно, что это никогда не сбудется, хотя Господь все наши помыслы видит и целует. Паломника должно привлекать именно это — пожить в полноте Божественного присутствия, монашеской жизнью.
Но все же чаще в монастырь приезжают просто благочестиво и бесплатно отдохнуть на свежем воздухе. Или просто из любопытства.
— Что может паломник за короткое время узнать о монастырской жизни?
— В монастырях часто бывает так: монашки ходят по своим дорожкам и ни с кем не общаются. Мы же намеренно паломниц от сестер не отделяем. У нас нет отдельной трапезной, отдельных продуктов. Монахи живут не для того, чтобы спасать себя, а для того, чтобы светить миру. Сами мы не выходим в мир, но если мир приходит к нам — он от нас должен что-то получать. Поэтому у нас паломник, если ему это действительно интересно, может понять все. Мы не запрещаем никакого общения, не запрещаем передвигаться по территории, у нас общая трапеза, одни и те же послушания. Благочинная не разбирает, на какую работу ставить сестру, на какую — паломницу. У нас нет никаких секретов — их не должно быть в христианстве. Тайна есть — это Христос, а секретов быть не может.
— Могут ли монахи заниматься любимым делом или они обязательно должны пройти через «коровник»?
— Если говорить о коровнике, то у нас это послушание от первого дня несет одна и та же сестра. Я уже много раз пыталась ее заменить, но она не хочет. Во-первых, она это любит, во-вторых, ей очень нравится, что ее там никто не трогает, она живет «по своему уставу». Так что вы напрасно относитесь к коровнику пренебрежительно.
У нас нет цели провести монаха через все послушания. Хорошо бы так было, но сейчас в монастырь приходят городские люди, часто уже больные. Есть сестры, которые могут делать все, но есть и те, кому многие послушания не по силам. Наверно, мне бы хотелось всех пропускать через кухню, потому что кухня — это простое дело, женское, каждая должна уметь. Но и это не всегда получается. Современный человек мало что может. А послушание в монастыре найдется любому. Псалтырь, например, могут читать даже самые больные. Чтение у нас круглосуточное.
В нашем монастыре на работу отводится четыре часа в день, и я прошу всех работать на совесть, как для Господа. С обеда до вечерней службы у сестер свободное время, все расходятся по кельям — кто-то читает, кто-то молится, кто-то отдыхает. Это важно. Во всем должна быть мера.
— Чем еще кроме молитвы и послушаний занимаются монахи?
— Обязательно нужно учиться. Монастыри должны быть светочами, образцами. Есть такая тенденция в женских монастырях — не читать больше того, что дается на трапезе. Считается, что, если у тебя есть силы читать, значит, тебя недогрузили — иди поработай! Но, на мой взгляд, человек должен работать столько, чтобы у него была еще возможность молиться, учиться и просто оставаться человеком. Сильно уставший человек ни к чему не способен.
По воскресным дням мы все учимся, с сентября до Пасхи, по семинарской программе. Собираемся вечером, распределяем темы докладов, готовим рефераты, выступаем. Иногда приглашаем лекторов. Мы уже прошли литургику, нравственное богословие, Библейскую историю, греческий язык, христианскую психологию. В этом году начнем изучать патристику — святых отцов. У меня также есть план организовать для сестер курс лекций по мировой литературе, по русской литературе, по истории живописи и по истории музыки. Литература — это возможность увидеть на живых примерах то, что мы читаем в катехизисе.
Святой Василий Великий написал в замечательной статье «О пользе для юношества языческих сочинений», что чтение душу расширяет. Душа должна быть сочной, напитанной соками от культуры. В нашей библиотеке много художественной литературы. Я даже Джойса купила. Не думаю, честно говоря, что сестры будут его читать, но пусть у них будет такая возможность. У нас и «Илиаду» сестры читают. Даже какой-нибудь постмодернизм, эта тоска по Богу, — тоже интересно.
— Чего не должно быть в хорошем монастыре?
— То монашество, которого мы лишились в XIX веке, было гораздо хуже того, что есть сейчас. Было социальное расслоение — бедные монахи работали на богатых монахов. Чтобы «купить» келью, нужно было внести большой вклад. А кто не мог сделать вклад, те работали у состоятельных монахов горничными. Такого в монастыре быть не должно. Может, и неплохо, что мы теперь начали с нуля.
В нас во всех сидят советские гены — мы совершенно лишены уважения к личности. Когда только началось возрождение обителей, ставить начальниками было некого, и так получилось, что во главе монастырей оказались люди весьма незрелые духовно. И вот какая-то мирская женщина становится игуменьей, ей все подают, за ней стирают, у нее три келейницы, а она только всех смиряет и воспитывает. Почему-то считается, что начальник должен монахов смирять, что человеку полезно быть угнетенным, растоптанным, униженным. На самом деле это никому не полезно. Человек устроен так, что, если его ломать, он будет изворачиваться, а это и есть самое страшное для монашеской души. Она должна быть простой, правдивой.
— Что должно быть в хорошем монастыре?
— Я думаю, хороший монастырь — это где люди улыбаются, где они радуются. Господь нас всех на помойке нашел, вымыл, вычистил и положил к Себе за пазуху. Мы живем у Христа за пазухой. У нас все есть. Даже много лишнего. Вот мы сгорели, и даже это оказалось к лучшему. Как же нам не радоваться?
Еще один признак хорошего монастыря — если из него никто не хочет уезжать. Есть монастыри, где монахи все время в разъездах — то в Греции, то в Италии, то на святых источниках. Наших же сестер никуда не вытащишь из обители. Я сама тоже нигде не была. У нас и отпусков нет — какой отпуск может быть у монаха? От чего ему отдыхать — от молитвы? В этом нет никакого принуждения — так само получается. Сестры даже домой не стремятся. И это хороший признак!
См. также: Семь закатов в Барятино, или Зачем мирянину ехать в монастырь
Подробный фоторепортаж из монастыря можно посмотреть на сайте Милосердие.ru