На миг оглянуться а что там у нас за спиной
Художественный мир, создаваемый талантливым писателем, — неповторимая, суверенная страна, живущая по своим законам, и не случайно герои книг в нашем представлении столь же реальны, как и окружающие нас люди. Неудивительно, что и сам писатель, вместе со своими героями, вызывает пристальный интерес, оказываясь главным действующим лицом литературы, — его духовное становление, его кризисы и вдохновенные взлеты нуждаются в осмыслении и требуют сопереживания.
Лишь врожденная одаренность позволяет человеку быть писателем, но чтобы реализовать свой дар, он должен обладать волей, характером и оставаться верным себе при любых обстоятельствах. Вадима Шефнера, пожалуй, прежде всего и характеризует именно цельность натуры и верность самому себе. Природа его таланта и свойственная ему «позиция души», кажется, заведомо гарантируют эту цельность, которой отмечены не только его поэзия и проза, но и весь его литературный путь, долгий и далеко не гладкий.
Стоит прислушаться к тому, как он сам — в мемуарной повести «Имя для птицы, или Чаепитие на желтой веранде» (1973–1975) — расценивает свою биографию и объясняет свои жизненные истоки.
Почтительно вспоминает Шефнер своих предков, память о которых простирается в глубь веков. Он не однажды сообщал, что с «парусных» времен многие из них служили в русском военном флоте, и вот, читая выдержки из послужных списков, донесений и официальных документов в «комментариях к метрике» его мемуарной повести, можно воочию убедиться не только в достоверности шефнеровских семейных преданий, но и в том, что интерес к прошлому, ощущение себя органическим звеном в цепи поколений, наконец, преданность Петербургу и любовь к России были, что называется, впитаны писателем с молоком матери.
В самом деле, много ли найдется старожилов, способных похвастать рукописной фамильной книгой, где хронологические записи ведутся — шутка сказать! — с 1728 года?
А ведь Шефнеры переселились в Россию из Прибалтики еще раньше, еще до Петра Великого. И Линдестремы, выходцы из Швеции, предки поэта по материнской линии, обосновались в Петербурге в XVII веке.
С той поры кораблестроители, военные инженеры, лейб-медики, флотоводцы, гвардейские пехотные офицеры значатся в шефнеровском роду, и деяния их на пользу российского государства заслуживают добрых слов: достаточно назвать Алексея Карловича Шефнера, деда поэта, волею судьбы попавшего в число славных основателей Владивостока и «заработавшего» на карте мира мыс своего имени.
Тем не менее сам Вадим Сергеевич Шефнер, родившийся 12 января 1915 года «в конном санном возке во время переезда по льду залива из Кронштадта в Ораниенбаум», внук двух адмиралов, далек от мысли непременно возвеличивать свою родословную. Он озабочен другим.
Наследник столь обязывающих семейных традиций, с годами все пристальнее вглядывается сквозь пелену времен в тех, кто «уже свершили свой жизненный круг, чей опыт стал, так сказать, твердой валютой», вглядывается — с намерением понять и «расшифровать самого себя»: как человека, гражданина и как писателя.
Этим и примечательна повесть «Имя для птицы, или Чаепитие на желтой веранде», с ее принципиальным подзаголовком — «летопись впечатлений».
Да, такова авторская позиция: не исторические события, не факты и наблюдения сами по себе, а эмоционально воспринятая и лирически преображенная реальность предстает перед читателем на шефнеровских страницах. Свод впечатлений — личных, сокровенных, сперва отрывочных, разрозненных, вроде бы случайно задержавшихся в запасниках памяти, а затем все более последовательных, все точнее откорректированных временем.
Это попытка автопортрета, исповедь, — и открывается она младенческими страхами, ни с чем не сравнимыми в их пронзительности, мимолетными бликами первой мировой войны: паучком аэроплана, тихо ползущим по небу, голубовато-белым лазаретным трамваем с красным крестом на боку. И хотя собственно рассказа о войне — и об этой, и потом о гражданской — в повести нет, чувство принесенной этими войнами угрозы, потрясение, вызванное сломом привычного уклада жизни, остались в Шефнере с детской колыбели и навсегда.
Как они были не похожи, некогда уютная, а вскоре опустевшая и выстуженная адмиральская квартира на Васильевском острове — и тверская нянина изба, где вечерами жгли лучину. Как разительно отличался величественный корабельный Петроград от глухих провинциальных городков и уездных гарнизонов. Как трудно было маленькому мальчику из интеллигентной и недавно более чем благополучной семьи привыкать к жестким детдомовским порядкам — ощущение какого-то сумбура, заброшенности, чуждости «чуть ли не всему миру» неспроста так рано посетило его.
Споря с затверженной формулой о «золотом детстве», Шефнер посвящает читателя в свои мальчишеские беды, ошибки, недоумения. И причину того, что ему в детстве «некогда было быть счастливым», он склонен искать не в семейных невзгодах и не в сложностях революционной эпохи, а перво-наперво в себе самом.
Однако рядом с его упованиями на «генетические» свойства характера, на кастовые и религиозные обычаи семьи соседствуют в мемуарной повести Шефнера горькие рассуждения о хлебе насущном, о последствиях разрухи в стране. До читателя там и сям доносятся отголоски тех общественных веяний, какие он мальчишкой, пусть краем уха, да улавливал. И все это не может не придать его исповеди гражданских нот, все это превращает летопись его личных впечатлений в документ поколения, претерпевшего на своем веку всемирно-исторические драмы.
Да, поле зрения Шефнера ограничено тут рамками детского кругозора. Но волею судьбы оказавшись несмышленым свидетелем грандиозных социальных бурь, он хранит то неповторимое время в себе, и связь с исторической данностью в его автобиографической прозе (и конечно же, в стихах!) прощупывается предметная, детальная, а его личные переживания, при их самоценности, приобретают, если угодно, общечеловеческую значимость.
Что было для Шефнера самым мучительным в детстве? Пожалуй, две мысли, навязчиво сверлившие мозг. Одна — о еде: и в Петрограде, и в провинциальных детских домах о том, как одолеть голод, и дети, и взрослые помышляли денно и нощно. И другая мысль — о тепле. «На все мои ранние жизненные впечатления, — признается Шефнер, — накладывается ощущение озноба, тоски по теплу — не по душевному, а по самому обыкновенному, печному». Среди его предков не числилось южан и людей хворых, он же в ту пору мерз не переставая, поскольку «все тогда мерзли».
Мальчишкой Шефнер жил впроголодь, вместе со всеми испытал те же лишения, что и взрослые его соотечественники, и сейчас не сразу определишь цену той детской его причастности к тяготам народной жизни. Сам же он вспоминает выпавшие ему на долю беды и горести едва ли не с благодарностью. «Все же то был, — пишет он, — не убийственный, не разрушающий тело и душу холод: ведь поколение, испытавшее его, выросло выносливым и в общем-то здоровым. И кто знает, проведи я свои детские годы в сытости, тепле и холе, не получи я того жесткого тренажа — смог ли бы я выдержать голод и холод ленинградской блокады?»
Характер в человеке закладывается рано. Самые тяжелые камни, по справедливому замечанию Шефнера, людям приходится ворочать в детстве. Не потому ли выдержка, упорство, честность и вера в добро стали ключевыми качествами авторского характера в «Чаепитии на желтой веранде». Во всяком случае, именно этими качествами Шефнер особенно дорожит, поверяя свой жизненный опыт детскими, интуитивными представлениями о людях. «В том своем возрасте, — рассказывает он, — я делил людей только на злых и добрых. Позже я начал делить людей на умных и глупых, красивых и некрасивых, на интересных и неинтересных, на правдивых и лживых, на талантливых и неталантливых. Но возвращается ветер на круги своя. » И вновь Шефнер с детской непосредственностью всем человеческим доблестям предпочитает добро, хорошо зная, что оно должно уметь постоять за себя.
На миг оглянуться а что там у нас за спиной
Стоит ли былое вспоминать,
Брать его в дорогу, в дальний путь.
Всё равно упавших не поднять,
Всё равно ушедших не вернуть.
И сказала память:
«Я могу
Всё забыть — но нищим станешь ты.
Я твои богатства стерегу,
Я тебя храню от слепоты».
В трудный час, на перепутьях лет,
На подмогу совести своей
Мы зовём былое на совет,
… показать весь текст …
На миг оглянуться —
А что там у нас за спиной?
Там ласточки вьются
Над старой кирпичной стеной,
Там детские ссоры,
Счастливейших дней череда,
Там ясные взоры, —
Никто нас не пустит туда.
На миг только глянем —
Какие мы были в былом?
Там утречком ранним
Идём по тропинке вдвоём.
Мы оба прекрасны
… показать весь текст …
Любовь — это пятое время суток,
Не вечер, не ночь, не день и не утро.
Придешь ты — и солнце сияет в полночь,
Уйдешь ты — и утро темнее ночи.
Любовь — это пятое время года,
Не осень она, не весна, не лето,
Она не зима, а то, что ты хочешь,
И все от тебя одной зависит.
Любовь ни с чем на свете не схожа:
Не детство, не старость, не юность, не зрелость;
Любовь — это пятое время жизни.
Там, где стоит вон тот кирпичный старый дом,
Сто лет назад тропинка узкая струилась,
И кто-нибудь кого-то ждал на месте том,
Напрасно ждал —
и всё забылось, всё забылось,
Где трансформаторная будка на углу —
Когда-то кто-то у калитки приоткрытой
Расстался с кем-то и шагнул в ночную мглу,
И слёзы лил, — и всё забыто, всё забыто.
Мы их не встретим, не увидим никогда,
Они ушли — и отзвучало всё, что было.
Их без осадка, без следа и без суда
… показать весь текст …
Память о сорок первом
Мы шагаем — и головы клоним,
И знобит нас, и тянет ко сну.
В дачном поезде, в мирном вагоне
Лейтенант нас привёз на войну.
Нам исход этой битвы неведом,
Неприятель всё рвётся вперёд.
… показать весь текст …
Душа — общежитье надежд и печалей.
Когда твое тело в ночи отдыхает,
О детстве, о сказочно-давнем начале
Во сне потаенная память вздыхает.
И снятся мечте неземные открытья,
И лень, чуть стемнеет, все лампочки гасит,
И совесть — ночной комендант общежитья —
Ворочает на железном матрасе.
И дремлет беспечность, и стонет тревога —
Им снятся поля, окропленые кровью,
И доблесть легла отдохнуть у порога,
Гранату себе положив к изголовью.
А там, у окна, под луною вечерней,
Прощальным лучом озаренная скудно,
… показать весь текст …
Мы явленьям, и рекам
Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена,
Для деревьев названья придумали мы, дровосеки,
Но не знает весна, что она и взаправду весна,
И, вбежав в океан, безымянно сплетаются реки.
Оттого, что бессмертия нет на веселой земле,
Каждый день предстает предо мною как праздник нежданный,
Каждым утром рождаясь в туманной и радужной мгле,
Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный.
Забывчивый охотник на привале
Не разметал, на растоптал костра.
Он в лес ушел, а ветки догорали
И нехотя чадили до утра.
А утром ветер разогнал туманы,
И ожил потухающий костер
И, сыпля искры, посреди поляны
Багровые лохмотья распростер.
Устная речь.
Это так, а не иначе.
Ты мне, друг мой, не перечь:
Люди стали жить богаче,
Но беднее стала речь.
Гаснет устная словесность,
Разговорная краса;
Отступают в неизвестность
Речи русской чудеса.
Сотни слов родных и метких,
Сникнув, голос потеряв,
Взаперти, как птицы в клетках,
Дремлют в толстых словарях.
… показать весь текст …
Переулок памяти
Есть в городе памяти много домов,
Широкие улицы тянутся вдаль,
Высокие статуи на площадях
Стоят — и сквозь сон улыбаются мне.
Есть в городе памяти много мостов,
В нем сорок вокзалов и семь пристаней,
Но кладбищ в нем нет, крематориев нет, —
Никто в нем не умер, пока я живу.
Есть в городе памяти маленький дом
В глухом переулке, поросшем травой;
Забито окно, заколочена дверь,
Перила крыльца оплетает вьюнок.
…Когда это дело случится со мной, —
С проспектов стремительно схлынет толпа
… показать весь текст …
Заплакала и встала у порога,
А воин, сев на черного коня,
Промолвил тихо: «Далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня.»
Минуя поражения и беды,
Тропой войны судьба его вела,
И шла война, и в день большой победы
Его пронзила острая стрела.
Средь боевых друзей — их вождь недавний —
Он умирал, не веруя в беду, —
И кто-то выбил на могильном камне
Слова, произнесенные в бреду.
… показать весь текст …
Пространство
В маленькой гостинице районной
В среднеазиатском городке
Я тебя припомнил удивленно
Замер с папиросою в руке.
Ты мне неожиданно предстала
В памяти, в осенней тишине,
Той, какой ты быть не перестала,
Той, какой ты всех дороже мне.
Так я долго жил с тобою рядом
Что едва тебя не позабыл.
Иногда расстаться людям надо,
Чтобы им простор глаза открыл.
… показать весь текст …
Не пиши для всех, —
Не взойдет посев,
И напрасен будет твой труд.
Для себя пиши,
Для своей души, —
И тогда тебя все поймут.
В архиве
О чём историк умолчал стыдливо,
Минувшее не вычерпав до дна,
О том на полках старого архива,
Помалкивая помнят письмена.
Бумажная безжалостная память,
Не ведая ни страха, ни стыда,
Немало тайн сумела заарканить
В недавние и давние года.
Пером запечатлённые навеки,
Здесь тысячи событий и имён
Как бы в непотопляемом ковчеге
Плывут по миру бурному времён.
… показать весь текст …
На миг оглянуться а что там у нас за спиной
Песня Геракла
(из запрещённого мюзикла «Геркулес и Авгиевы конюшни» с Трофимовым)
Какие унижения и пакости
Мне выносить приходится порой.
А я ведь как-никак в геройском статусе,
Пусть нищий, но пока еще герой.
И подвернись мне дельце настоящее, –
Оно меня без денег увлекло б:
Ну, гидра там какая завалящая
Или хотя бы плохонький циклон.
Найдись мне труд, достойный уважения,
Я сам бы сунул голову в ярмо.
А тут взамен высокого сражения –
Раскапывай обычное дерьмо.
Но если говорить без околичностей,
То сколько здесь лопатою ни рой, –
А победить дерьмо в таком количестве
Способен лишь мифический герой.
Ей-богу, создается впечатление, –
Такого я не видывал нигде! –
Что местное народонаселение
Ежеминутно ходит по нужде.
Мы вовсе не бездельники,
В труде любой ретив.
Мы любим понедельники
За радость перспектив.
Чуть свет — ну, не герои ли?
Мы встанем как один,
Разрушим, что построили,
И снова создадим.
В любое предприятие
Кидаемся, как в бой!
Что может быть приятнее
Борьбы с самим собой.
Пускай клевещут недруги —
На недругов плевать! —
Что дуракам энергию,
Мол, некуда девать.
Идем, не глядя под ноги,
По лугу, по степи.
Везде есть место подвигу —
Куда ни наступи.
Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова
Явились вы, как лебедь в озере.
Я не ожидал от вас иного
И не сумел прочесть письмо зари.
А помните? Туземною богиней
Смотрели вы умно и горячо,
И косы падали вечерней голубиней
На ваше смуглое плечо.
Ведь это вы скрывались в ниве
Играть русалкою на гуслях кос.
Ведь это вы, чтоб сделаться красивей,
Блестели медом — радость ос.
Их бусы золотые
Одели ожерельем
Лицо, глаза и волос.
Укусов запятые
Учили препинанью голос,
Не зная ссор с весельем.
Здесь Божия мать, ступая по колосьям,
Шагала по нивам ночным.
Здесь думою медленной рос я
И становился иным.
Здесь не было «да»,
Но не будет и «но».
Что было — забыли, что будем — не знаем.
Здесь Божия матерь мыла рядно,
И голубь садится на темя за чаем.
Велимир Хлебников
У Геннадия Трофимова эти стихи изменённые.
муз. А.Зацепина
сл.Ю.Энтина
Лунная вода
Кажется всегда загадкой.
Лунная вода
Скрыла без следа
Немало тайн чужих.
Я ещё одну
Спрячу в глубину украдкой.
Пусть мерцает тайна
Лишь для нас двоих.
Не выплесни на сушу
Крик, рвущийся наружу.
Я люблю, лунная вода,
Слышишь, я люблю
Навсегда!
Лунная вода,
Верь, что мы сюда вернемся.
Лунная вода,
Пусть пройдут года,
Но тайну ты храни.
До последних дней
В верности своей клянемся.
Знаем эту тайну
Только мы одни.
Я люблю, лунная вода,
Слышишь, я люблю
Навсегда!
Солнце ярким желтым шаром
Догорело в вышине
Искры тех лесных пожаров
Снова вспыхнули во мне
Что со мною?
Кто мне скажет?
В сердце серая зола
Может в том пожаре страшном
Я и сам сгорел дотла.
И пышет мне жаром и прет на рожон
И я как пожаром тобой окружен
И я как пожаром тобой окружен
Тобой окружен!
Тобой окружен!
Лесные пожары.
Лесные пожары.
На рассвете мы проснемся
Не грусти, любовь моя
Никогда мы не вернемся
В опаленные края.
Время в нас огонь потушит
Но в горящих тех лесах
Все мерцают наши души
В раскаленных небесах!
И пышет мне жаром и прет на рожон
И я как пожаром тобой окружен
И я как пожаром тобой окружен
Тобой окружен!
Тобой окружен!
Снова за окном гудела вьюга
Как и много лет назад
Мы сидели друг напротив друга
Я смотрел в твои глаза
Помнишь тот далекий вечер зимний
Так же за окном мело
Мы с тобой решили стать чужими
Сколько лет с тех пор прошло
Волной любви забытой любви
Я к берегам твоим причалил
Волной любви забытой любви
Смывает прежние печали
Я к тебе пришел дорогой длинной
Не было конца пути
Без тебя душа моя продрогла
Ты меня за все прости
Отогрей горячею ладонью
Холод одиноких дней
Я тебе поверь не посторонний
Ты мне снова всех родней
Волной любви забытой любви
Я к берегам твоим причалил
Волной любви забытой любви
Смывает прежние печали
Волной любви забытой любви
Смывает прежние печали.
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!
Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой; под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.
Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
Текст книги «Собрание сочинений в 4 томах. Том 1. Стихотворения»
Автор книги: Вадим Шефнер
Поэзия
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Трещинка
Посмотришь – на взморье огромная льдина
Навеки с землею слилась воедино,
Их не разлучить ни теченью, ни ветру, —
А тонкая трещинка еле заметна.
Ах, трещинка эта, смиренная с виду,
Тонка, словно лезвие давней обиды;
Упала на лед она черною нитью,
Сигналом разлуки, приказом к отплытью.
Хрустальный массив разделен и пронизан
От края до края, от верха до низа
Весеннею трещинкой, тонкой, как волос, —
Фактически льдина уже откололась.
Забывают
Забывают, забывают —
Будто сваи забивают,
Чтобы строить новый дом.
О великом и о малом,
О любви, что миновала,
О тебе, о добром малом,
Забывают день за днем.
Забывают неумело
Скрип уключин ночью белой,
Вместе встреченный рассвет.
За делами, за вещами
Забывают, не прощая,
Все обиды прошлых лет.
Забывают торопливо,
Будто прыгают с обрыва
Иль накладывают жгут.
Забывают, забывают —
Будто клады зарывают,
Забывают —
как сгорают,
Забывают —
будто жгут.
Забывают кротко, нежно,
Обстоятельно, прилежно,
Без надсады и тоски.
Год за годом забывают —
Тихо-тихо обрывают
У ромашки лепестки.
Не печалься, друг сердечный:
Цепь забвенья – бесконечна,
Ты не первое звено.
Ты ведь тоже забываешь,
Забываешь, забываешь —
Будто якорь опускаешь
На таинственное дно.
Первая потеря
У Каннельярви, за болотом,
Где прочного укрытья нет,
Застигнутые артналетом,
Мы оба бросились в кювет.
Но мы судьбы не разделили,
Хоть вместе по дороге шли, —
И был один я в целом мире,
Когда я поднялся с земли.
В поселке Н.
А старухе лет немало,
Не сердитесь на нее.
Говорят, что в детство впала.
Впала. Только не в свое.
На исходе дней пустынных
Ей судьбой возвращены
Два ее родные сына,
Не пришедшие с войны.
Каждый вечер возле дома
В неухоженном саду
Беготня и смех знакомый
Ей слышны сквозь глухоту.
Не пехотными бойцами
Сыновья вернулись к ней —
Босоногими юнцами,
Школьниками давних дней.
Часто, стоя на пороге
Или глядя из окна,
Голосом притворно-строгим
Окликает их она.
Ведь они здесь где-то рядом
Прячутся, озорники, —
Всем печалям и преградам,
Всем разлукам вопреки.
Возле Останкина
Весь день провел у друга – и теперь,
В гостиницу шагая из больницы,
Следы грядущих и былых потерь
У встречных всех я уловил на лицах.
Печаль располагает к доброте.
Еще вчера я был и горд, и жаден,
Но помыслы мои уже не те,
Вся жизнь моя повечерела за день.
Пора подумать о добре и зле,
О всех делах всемирных и домашних.
Смеркается. Маячит телебашня,
Как стетоскоп, приставленный к Земле.
В прозрачной прорези окна
Всю ночь трудился он —
Вот паутина сплетена,
Легла на небосклон.
Не муху и не мотылька
Подстерегал паук —
Он заарканил облака,
И лес, и дальний луг.
Могущественный серый гном,
Он был ничтожно мал,
Но все, что было за окном,
Он в сеть свою поймал, —
Уловлен солнечный восход
И катер на реке,
И реактивный самолет
Повис, как в гамаке.
Я понял суть его игры,
К черновику приник.
О, мне бы сеть на все миры
Набросить хоть на миг!
. Беззлобную набросить сеть
На все, что за окном,
Чтоб все вплотную рассмотреть —
И отпустить потом.
Многообразие
Не восхваляй природу вслух:
Она для всех одна,
И все же каждому из двух
По-разному видна.
Пусть этот мир тебе знаком
До самых дальних вех, —
Тебе врученный целиком,
Он разделен на всех.
И даже самый верный друг,
Шагающий с тобой,
Совсем иначе видит луг,
И море, и прибой.
Он смотрит на кремнистый мыс,
На пенную кайму,
Во всем улавливая смысл,
Понятный лишь ему.
Вам как бы две Земли даны
И каждому – Луна,
Вам две Вселенные видны
Из одного окна.
Вечерняя тишина
У лесной тропинки велосипед
Положил я на серый мох.
На миг онемел весь белый свет —
Иль это я оглох?
Закат сквозь сосны – будто во сне,
Будто в дальнем детстве моем, —
И душа распрямляется в тишине,
Как трава, примятая днем.
Встреча
Говорят, что плохая примета
Самого себя видеть во сне.
Прошлой ночью за час до рассвета
На дороге я встретился мне.
Был загадочен и непонятен
Деловитый и строгий старик.
На вопрос мой: «Куда ты, приятель?» —
Промолчал одинокий двойник.
Он шагал к рубежу небосвода,
Где осенняя гасла звезда, —
И жалел я того пешехода,
Как никто не жалел никогда.
Подражание восточному
Врачуй меня болью, печалью лечи,
Надрывною песней во мраке звучи,
Казни меня прошлым, ушедшим томи,
Последний покой навсегда отними.
Но знай: когда в раны влагаешь персты —
И руки, и сердце должны быть чисты.
Личная вечность
Ты думал о вечности?
Ты в ней живешь,
Ты ешь ее хлеб и вино ее пьешь,
На вечные звезды ты ночью глядишь
И сам из бессмертных частиц состоишь.
Пусть жизнь человека не очень длинна,
Но каждому личная вечность дана,
И пусть предстоящее скрыто во мгле —
Ты вечен, пока ты живешь на Земле.
Дорожное наблюдение
Универмаг – и рядом древний храм,
Нисколько не мешающий торговле.
Как взлеты и паденья диаграмм —
Над площадью готические кровли.
Из темной ниши сквозь летящий снег
Святой глядит на землю без укора —
И небо, словно магазинный чек,
Наколото на острый шпиль собора.
Случайность
Тебе идет седьмой десяток лет,
А чем ты тех, кто раньше умер, лучше?
Поскольку бога не было и нет,
За все благодари ничтожный случай.
В сложнейшей иерархии причин,
Несущих нам спасенья и кончины,
Порой главнейший обретают чин
Не очень-то большие величины.
Гляди, гляди в минувшее, старик!
Твое везенье, может быть, таится
В пушинке тополиной, что на миг
У снайпера повисла на реснице.
И, может быть, давно б тебя земля
Взяла, избавив от соблазнов поздних,
Но старшина, блокадный хлеб деля,
На целый грамм в твою ошибся пользу.
Живи – и помни средь земных забот,
Что для других все кончилось иначе, —
И их невольно оскорбляет тот,
Кто видит смысл в своей слепой удаче.
«На миг оглянуться. »
На миг оглянуться —
А что там у нас за спиной?
Там ласточки вьются
Над старой кирпичной стеной,
Там детские ссоры,
Счастливейших дней череда,
Там ясные взоры, —
Никто нас не пустит туда.
На миг только глянем —
Какие мы были в былом?
Там утречком ранним
Идем по тропинке вдвоем.
Мы оба прекрасны
(При взгляде из нынешних лет) —
И оба не властны
Вернуться туда, где нас нет.
На миг оглянуться —
Траншея, болотистый луг.
«Оставь затянуться!» —
Твердит умирающий друг.
Он там, в сорок первом,
Он молод на веки веков,
Он в гости, наверно,
Не ждет никаких стариков.
В минувшее горе
Нам тоже вернуться нельзя —
В другое, в другое,
В другое уводит стезя.
Три странника
Ходят, бродят без дорог,
Головы склоня,
Стыд, стыдище и стыдок —
Кровная родня.
Даже в выходные дни
Нет покоя им,
И равно видны они
Зрячим и слепым.
Ты их сам не раз встречал
На путях своих,
И краснел, и замирал
Ты, увидя их.
Уж не так ты, значит, плох,
Грешный человек.
Бойся тех, кто этих трех
Не видал вовек.
У телевизора
Свет все более сходится клином,
Телефонных не слышно звонков.
К телевизору, будто к камину,
Тянет под вечер двух стариков.
Оба смотрят с улыбкой умильно,
Как мелькают чужие места,
Как струятся серийные фильмы,
Где развязка, как в песне, проста.
И давно им не кажется странным,
Что, на зов их явившись извне,
Застекленные люди и страны
Возникают в астральном огне.
Одиночеств людских разбавитель,
Растворитель печалей дневных,
Допоздна угловой этот житель
Колдовать будет в комнате их.
Но едва в нем огонь оттрепещет —
Ночь нахлынет своей чередой,
И в экран его смотрятся вещи,
Как в аквариум с мертвой водой.
И становится холодно дома,
И, старательно застеклены,
Снимки родственников и знакомых
Не мигая глядят со стены.
Беседа с другом редактором
Говорят: пора на мыло,
Седина – не благодать.
Друг, вот если б можно было
Жизнь мою переиздать!
Я отвел бы больше места
Для пиров и для побед,
Напрочь вытравив из текста
Огорченья прошлых лет.
Всей судьбы своей зигзаги
Вытянув в прямую нить,
Наяву и на бумаге
Заново б я начал жить!
Друг редактор мне ответил:
«Самому себе не лги!
Ты высказыванья эти
Для глупцов прибереги.
Грусть и радость своенравны —
Это знают мудрецы;
Грусть и радость равноправны,
Словно сестры-близнецы.
Утвердясь в душе бессрочно,
Перевесив груз невзгод,
Счастье наше, как нарочно,
Счастьем быть перестает.
Пой бесхитростные песни,
Плачь и радуйся с людьми
И судьбы неравновесье
С благодарностью пойми.
Ибо, как ты там ни прыгай,
Но для каждого из нас
Жизнь – загадочная книга —
Издается только раз».
Городская элегия
Последний наставник
Я сменил шесть наставников-десятилетий,
И теперь начинаю о них сожалеть я:
Это были совсем неплохие ребята —
Голодранцы, бродяги, трудолюбцы, солдаты.
А последний наставник домовитый такой, деловитый,
Осторожный такой, будто сделанный из динамита;
Он, скупец, все глядит на часы,
Он дни, как червонцы, считает;
Он мне шепчет, что только для стран и народов
Вековечная Вечность течет по спирали,
Но для человека под старость
Изгибается время по кругу,
Как змея, – чтобы хвост свой ужалить.
«С годами краса наша тает. »
С годами краса наша тает,
С годами – греши не греши —
Морщинится и выцветает
Лицо – этикетка души.
Душа не стареет, умнеет,
В бессмертие рвется она, —
Но вечною быть не умеет,
Телесным законам верна.
О тело, непрочный контейнер,
Конструкторский брак бытия!
Ты станешь компостом для терний,
Щепоткою пепла. А я?
Душе моей снятся дороги,
Не хочет она на покой, —
Но груз погибает в итоге
Из-за упаковки плохой.
Открытая ночь
Этот хутор литовский
В стороне от шоссе
Не простой, не таковский,
Не как прочие все.
Этот хутор литовский
На озерной косе
Предстает мне в чертовской,
Марсианской красе.
Ночью гляну с крыльца я —
Чудеса предо мной
Возникают, мерцая
Над седой пеленой.
Там – не дивные горы,
Не таинственный скит
И не ангельский кворум
У прибрежных ракит, —
Там конструкции странной
Кто-то строит мосты
Из теней, из тумана,
Из цветной темноты;
Там нездешние зданья
Кем-то возведены
Из росы и молчанья,
Из осколков луны.
. Может, мир необычен
В самой сути своей,
А в Галактике нынче
Ночь открытых дверей?
Может, кто-то ответа
Ждет на давнюю весть?
Может, то, чего нету, —
Тоже все-таки есть?
«Макромир мне непонятен. »
Макромир мне непонятен,
Стыну у его дверей, —
Он почти невероятен
В необъятности своей.
В микромир бы мне пробраться,
В мир незримых величин,
В край, где корни коренятся
Всех последствий и причин;
В царство малых измерений
Вникнуть, где на миллион
Действенных микромгновений
Миг обычный расщеплен;
В государство дробных чисел
И неведомых чудес,
От которых мы зависим
Более, чем от небес.
Размышления о стихах
Стихи – не пряник, и не кнут,
И не учебное пособие;
Они не сеют и не жнут —
У них задание особое.
Они от нас не ждут даров,
Открещиваются заранее
От шумных торжищ и пиров,
От хищного преуспевания.
Милее им в простом быту,
Почти неслышно и невидимо,
Жить, подтверждая красоту
Всего, что вроде бы обыденно.
Но в громовые времена,
Где каждый миг остер, как лезвие,
На помощь нам идет она —
Великодушная поэзия.
Где пули свищут у виска,
Где стены и надежды рушатся,
Припомнившаяся строка
В усталых пробуждает мужество.
. Тоска, разлука ли, болезнь —
Что ни творится, что ни деется, —
Пока стихи на свете есть,
Нам есть еще на что надеяться.
Милость художника
На старинной остзейской гравюре
Жизнь минувшая отражена:
Копьеносец стоит в карауле,
И принцесса глядит из окна.
И слуга молодой и веселый
В торбу корм подсыпает коню,
И сидят на мешках мукомолы,
И король примеряет броню.
Это все происходит на фоне,
Где скелеты ведут хоровод,
Где художник заранее понял,
Что никто от беды не уйдет.
Там, на заднем убийственном плане,
Тащит черт короля-мертвеца,
И, крутясь, вырывается пламя
Из готических окон дворца,
И по древу ползет, как по стеблю,
Исполинский червец гробовой,
И с небес, расшибаясь о землю,
Боги сыпятся – им не впервой.
Там смешение быта и бреда,
Там в обнимку – чума и война;
Пивоварам, ландскнехтам, поэтам —
Всем капут, и каюк, и хана.
. А мальчишка глядит на подснежник,
Позабыв про пустую суму,
И с лицом исхудалым и нежным
Поселянка склонилась к нему.
Средь кончин и печалей несметных,
Средь горящих дворцов и лачуг
Лишь они безусловно бессмертны
И не втиснуты в дьявольский круг.
Сальери
Мой век, как пронзительно прав ты
В неброских оценках своих —
Костлявая, бледная правда
Милей, чем раскормленный миф.
Об истине голой радея,
Мы видим из нынешних дней
Под маской Сальери-злодея
Попроще лицо, поскромней.
По выкладкам новым и мненьям
Заглазно мы можем решить,
Что в прошлом с его осужденьем
Не следовало спешить.
Он был и талантлив не шибко,
И зависть порой проявлял,
Но в главное вкралась ошибка:
Он Моцарта не отравлял.
Он был в своей Вене оболган,
Молвой осужден без суда
Надолго, надолго, надолго —
Но все-таки не навсегда.
Люблю тебя не без причины,
Эпоха, в которой живу:
Ты с мифов срываешь личины,
Не веря в седую молву.
Но венская выдумка эта
Вела к обличению зла, —
Она мудрецам и поэтам
Тревожным сигналом была.
И, как бы навек отраженный
Системой волшебных зеркал,
Развенчанный, но не сраженный
Нам Зависти облик предстал.
Пусть небыль о мертвом Сальери
Скорей порастает быльем —
Живут еще в мире сальери,
Живых мы, живых узнаем!
Притча о слепцах
Ослепший воин в рыцарской броне
На минном поле повстречался мне.
Он шел, лица забралом не прикрыв,
Был шаг его неровный тороплив.
Я закричал:
«Неладно ты идешь:
Оступишься – костей не соберешь!
Зачем стремиться к цели напрямки,
Спокойному расчету вопреки?
Иди за мною – вот моя рука,
Ты здесь погибнешь без проводника!»
А он в ответ:
«В глазах моих темно,
Но верю в Солнце – выручит оно:
В меня объявшей горестной ночи
Я чувствую порой его лучи.
Свою тропинку для себя тори —
Я Солнце взял себе в поводыри!»
Молчит земля, и небеса молчат,
Из почвы травы дикие торчат,
Чуть видные неровности меж них —
Как бугорочки в книгах для слепых.
Я Осторожность взял в поводыри,
Но черные летят нетопыри,
Крадется к сердцу холод земляной,
И Солнце гаснет за моей спиной.
Чтоб поле перейти до темноты,
Мне не хватило мудрой слепоты.
Детские праздники
Когда пытаюсь в давнее вглядеться,
Ни в чем не вижу чьей-нибудь вины.
Коротенькими радостями детства
Невзгоды в темноту оттеснены.
Забыты огорченья и леченья,
Не помню ни врагов, ни синяков,
А помню я подарки, и печенье,
И праздники белее облаков,
И мирный скрип шершавого паркета,
И самовар, журчащий, как ручей,
И елку, где дрожат комочки света
На пальцах стеариновых свечей.
«Любовь минувших лет, сигнал из ниоткуда. »
Любовь минувших лет, сигнал из ниоткуда,
Песчинка, спящая на океанском дне,
Луч радуги в зеркальной западне.
Любовь ушедших дней, несбывшееся чудо,
Нечасто вспоминаешься ты мне.
Прерывистой морзянкою капели
Порой напомнишь об ином апреле,
Порою в чьей-то промелькнешь строке.
Ты где-то там, на дальнем, смутном плане,
Но ты еще мне снишься временами —
Снежинка, пролетевшая сквозь пламя
И тихо тающая на щеке.
«Много верст у меня за спиною. »
Много верст у меня за спиною,
Много радостей, бед и тревог.
Кое-что было понято мною,
Но чего-то понять я не смог.
Есть в печалях былых и отрадах
На минувшие тайны ответ, —
Но и сам я собой не разгадан,
И ключей к мирозданию нет.
Я, как брата, весь мир обнимаю,
Все обиды прощаю ему, —
Но и в нем я не все понимаю,
И, быть может, вовек не пойму.
До сих пор – как во сне или в детстве —
Жизнь в единое не сведена,
И в цепочке причин и последствий
Не сомкнуть основного звена.
Память о сорок первом
Мы шагаем – и головы клоним,
И знобит нас, и тянет ко сну.
В дачном поезде, в мирном вагоне
Лейтенант нас привез на войну.
Нам исход этой битвы неведом,
Неприятель все рвется вперед.
Мой товарищ не встретит Победу,
Он за Родину завтра умрет.
. Я старею, живу в настоящем,
Я неспешно к закату иду, —
Так зачем же мне снится все чаще,
Будто я – в сорок первом году?
Будто снова я молод, как прежде,
И друзья мои ходят в живых,
И еще не венки, а надежды
Возлагает Отчизна на них.
Последнее фото
Там, на фото размером с открытку,
Госпитальный виднеется сад;
Пациенты – шинели внакидку —
У забора махоркой дымят.
А земля еще в снежных заплатах,
Но уже наступает весна,
Санитарочки в белых халатах,
Улыбаясь, стоят у окна.
И в беседке сидит на перилах
Мой товарищ с заплечным мешком,
В том саду, где мгновенье застыло,
Как у пропасти – перед прыжком.
«Бывало, мне страшное снится. »
Бывало, мне страшное снится,
Но я пробуждаюсь в ночи —
И рушатся сны-небылицы,
Громоздкие, как кирпичи.
И няня, склонясь над кроваткой,
Спокойные шепчет слова,
И, если все выразить кратко,
Родная планета – жива.
А после за мною глядела
Суровая няня – судьба;
Война меня в хаки одела,
Блокада взяла на хлеба.
Во сне не увидеть такого,
Что я повидал наяву,
И все-таки – пусть бестолково —
Доныне я в мире живу.
Всю книгу земных сновидений
Запомнив почти наизусть,
Я страшных боюсь пробуждений,
Я страшного сна не боюсь.
Девушка на перроне
Утром
садясь в электричку на новом просторном вокзале,
на мгновение вижу
старый вокзал, где паутинами копоть
свисает с усталых железных конструкций;
поезд,
измученный дальним пространством,
прибыл под темные своды;
из облезлых вагонов,
где пробоины в крышах залатаны ржавою жестью,
все уже вышли,
слившись с толпой ожидавших;
паровоз серии «Н» сокрушенно вздыхает,
состав отводя на запасный.
Девушка с бедным букетом
одна стоит на перроне, не дождавшись кого-то,
угля частицы,
как черная изморозь, ложатся на платье в аккуратных заплатах.
Утром,
садясь в электричку,
перед тем как уткнуться в дорожное чтиво,
вижу в окно черный перрон опустевший;
там одиноко, в беспомощном ожиданье
девушка смотрит в туман;
перед ней, словно холм надмогильный,
тянется вдаль железнодорожная насыпь.
Фронтовому фотографу
Спасибо, фотограф газетный,
Тебе доверяю вполне!
О днях и событьях бессмертных
Напомнил ты смертному мне.
Я вспомнил иные рассветы,
Я заново как бы возник;
Ведь суть фотографии – это
На вечность помноженный миг.
Былое становится близким
На снимках твоих, где война
Без ретуши и без подчистки
Бесхитростно отражена.
Склонясь над трудами твоими,
Друзей фронтовых узнаю, —
Там мертвые рядом с живыми
Шагают в бессменном строю.
Римские впечатления
Идем через жилой вечерний Рим.
Почти всемирны и обыкновенны,
Из вертикальных омутов витрин
Глядят утопленники-манекены.
Но дальше город старше и темней,
Чем на парадно-лаковых буклетах;
Усталые сцепления камней —
Плотины, заграждающие Лету.
Поклонимся неведомым рабам,
Ночные впечатленья подытожим.
На Колизея смолкший барабан
Вселенная натянута, как кожа.
Там, на арене, в толще темноты,
Теперь приют четвероногих нищих;
Рассвета ждут бродячие коты —
Им римляне сюда приносят пищу.
Дряхлеет каменная красота,
Мирская слава – что песок сыпучий,
А тихая людская доброта,
Как кошка бесприютная, живуча.
Ласточки над океаном
Сухопутные птицы,
Поглядите-ка вниз, —
Как могли вы решиться
На отчаянный риск?
Кто подсунул вам, птахам,
Аварийный маршрут,
Где порою от страха
Перья дыбом встают?
Океан всеединый —
Хоть бы ломтик земли,
Хоть бы плот, хоть бы льдина,
Хоть бы траулер вдали.
В небесах беспредельных
Где вам отдых найти?
Недолетов смертельных
Много будет в пути.
Им нельзя приземлиться
Над пучиной седой,
Сухопутные птицы
Держат путь над бедой.
Либо выдюжишь – либо,
Только волю ослабь,
Сразу штопором к рыбам
В океанскую хлябь.
Умирай – но не падай,
Крыльев не покладай, —
Как в искусстве, здесь надо
Гнать и гнать себя вдаль.
Гнать себя над судьбою
Без покрышки и дна —
К той полоске прибоя,
Что тебе не видна.
Подпись к лубку
При ходьбе набив мозоли,
Путь-дороженьку кляня,
Пешеход, кряхтя от боли,
Взял да выдумал коня.
Голый выдумал одежду,
Нищий выдумал суму,
Утопающий – надежду
(Чтоб тонуть не одному).
А меня, земного сына,
Не выдумывал Творец —
Просто вылепил из глины,
Взяв себя за образец.
На Земле, на круглом месте,
Я торжественно живу,
Ореол ночных созвездий
Увенчал мою главу.
Неплоха моя планета,
Ею правлю я, как бог,
Но уже мне тесен этот
Рай, простершийся у ног.
Снится мне, что к звездам взмыл я,
Пламя реет за спиной.
Нет, не ангельские крылья
Будут выдуманы мной!
