Поэзия Серебряного века. Творчество М. И. Цветаевой (1892—1941). В помощь школьнику
Профессиональный репетитор помогает разобраться в творчестве Марины Цветаевой
Текст: Ольга Разумихина *
Как многие из вас уже знают, самые заметные поэты Серебряного века творили в русле какого-либо направления. Так, А. А. Блоку был близок символизм, В. В. Маяковскому — футуризм, А. А. Ахматовой — акмеизм, и так далее. А вот Марина Цветаева вошла в историю русской литературы начала ХХ в. как одна из немногих поэтов, работавших вне общепризнанных художественных методов.
В Москве не до стихов?
Особая позиция Цветаевой в русской литературе не в последнюю очередь обусловлена тем, что девочка Марина появилась на свет пусть и в интеллигентной, творческой семье, но не в Петербурге, куда стекались крупнейшие стихотворцы 1900-х, а в Москве. «Башня» Вячеслава Иванова, где по средам читали свои произведения Бальмонт и Сологуб; Институт Живого Слова — место проведения первых лекций Николая Гумилёва; кафе «Подвал Бродячей Собаки» — излюбленное место как начинающих футуристов, так и акмеистов, — все эти знаковые места располагались в Санкт-Петербурге.
Конечно, это не значит, что в Москве начала ХХ в. вовсе не было литературного процесса. Так, участник группы «новокрестьянских поэтов», а впоследствии имажинист С. А. Есенин успел пожить не только в Петербурге, но и в Москве, где сейчас планируют воссоздать некогда знаменитое «Кафе имажинистов». Перу В. В. Маяковского принадлежат знаменитые строки: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, / Если б не было такой земли — Москва», в этом городе в 1920-х действовало его детище — ЛЕФ, «Левый фронт искусств». Не раз бывали в городе на семи холмах и Александр Блок, и Анна Ахматова; и всё-таки ключевые свои произведения они писали в Петербурге — и о Петербурге. Если бы Цветаева появилась на свет в Северной столице, кто знает, может, она и примкнула бы к одному из прославленных литературных «лагерей». Однако в Санкт-Петербурге Марина Ивановна побывала лишь трижды, причём один из таких визитов продлился лишь сутки.
Чем же занималась поэтически одарённая девушка, чей отец был профессором Московского университета, блестящим знатоком истории и филологии, а мама — прославленной пианисткой и педагогом? Некоторое время посещала лекции при издательстве московского журнала символистов «Мусагет», в переводе с древнегреческого — «повелитель муз». В разное время познакомилась с Андреем Белым, Константином Бальмонтом, а также Осипом Мандельштамом, с которым она даже находилась в романтических отношениях. Многие, прочитав цикл «Стихи к Блоку», полагают, что Марина Ивановна была знакома и с величайшим российским символистом, — но нет: знакомство Цветаевой и Блока осталось заочным. То есть они были друг о друге наслышаны, но никогда не встречались.
Любопытный факт. Первое стихотворение из цветаевского цикла «К Блоку» начинается так:
Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв.
Внимательный читатель спросит: почему пять букв? «Блок» — всего четыре, «Александр» — девять. Может, речь идёт о каком-то прозвище или псевдониме символиста? но если так, то о каком? На самом деле всё просто. Стихотворение «Имя твоё. » Цветаева написала в 1916 году — незадолго до реформы русской орфографии, состоявшейся в 1917—18 гг. После реформы новоиспечённые жители Советского Союза перестали писать Ъ на конце любого слова, оканчивающегося на согласную. То есть ещё в 1916 году фамилия Александра Александровича писалась так: «Блокъ». Кстати, когда после реформы книгоиздатели перепечатали «Войну и мир», убрав из романа-эпопеи все твёрдые знаки, то книга стала тоньше на целых 30 страниц!
Но вернёмся к Цветаевой. В 18-летнем возрасте она выпустила первый стихотворный сборник — «Вечерний альбом», — который всерьёз заинтересовал критиков. Впоследствии стала близким другом Бориса Пастернака (да-да, того самого, который получил бы Нобелевскую премию, если бы не нападки властей). И всё-таки Марина Ивановна была и осталась, пожалуй, наиболее самодостаточной литературной величиной первой половины ХХ в. Какие же характерные черты имеют её произведения разных периодов, а также поэмы и пьесы? Присмотримся внимательнее.
Стихи — от ранних к поздним
В большинстве стихотворений Марины Цветаевой — как ранних, так и поздних — действует почти одна и та же лирическая героиня. Эта девушка свободолюбива, в чём-то дерзка, эрудированна, умна, талантлива; она высоко (может, даже чересчур) себя ценит — но имеет для этого основания. Эта героиня предстаёт во всей красе уже в стихотворении «Моим стихам, написанным так рано», которое Цветаева опубликовала в 21 год:
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
— Нечитанным стихам! —
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берёт!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
1913
В отличие от многих молодых творцов, опасающихся показывать свои произведения окружающим — из стеснения или боясь нарваться на гневную критику, — лирическая героиня Цветаевой уверена, что она — «поэт». То, что окружающие могут не понять её дара, девушку ничуть не расстраивает: её стихам «настанет свой черёд». А то, что до поры до времени стихи «разбросаны в пыли по магазинам», — признак не то чтобы плохой, но вполне закономерный. Толпа глупа, намекает лирическая героиня; люди ищут спасения в «святилище, где сон и фимиам» и боятся любых перемен. Не случайно в стихотворении использовано так много сравнений: «брызги из фонтана», «искры из ракет» и тем более «маленькие черти» — совсем не те вещи, которые порадовали бы обывателя. Но рано или поздно, верит лирическая героиня Цветаевой, общество изменится (как говорил другой классик, «вспрянет ото сна»), восторжествует справедливость, а с ней станет востребованным истинное искусство.
Нередко Цветаева находила вдохновение в античных образах. Например, в стихотворении «Кто создан из камня, кто создан из глины» лирическая героиня сравнивает себя ни много ни мало с Афродитой — древнегреческой богиней любви, вышедшей, согласно преданию, из морской пены:
Кто создан из камня, кто создан из глины, —
А я серебрюсь и сверкаю!
Я — бренная пена морская.
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня — видишь кудри беспутные эти? —
Земною не сделаешь солью.
1920
Эта работа, как и предыдущая, содержит богоборческие мотивы. В произведении «Моим стихам, написанным так рано. » лирическая героиня бросает вызов «святилищу, где сон и фимиам», в стихотворении «Кто создан из камня. » утверждает, что не станет «земною солью». Соль земли — расхожее выражение, впервые появившееся в Евангелии. Согласно преданию, Иисус Христос некогда прочитал Нагорную проповедь, в которой значилось следующее:
Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её соленою? (Мф: 5, 1-13)
Однако лирическая героиня Цветаевой не мечтает ни о Царстве Небесном, ни о наследовании земли. Её жизнь прекрасна такой, какая есть. И каяться в грехах, как заповедовал Христос, она точно не собирается. И пусть для кого-то лирическая героиня — лишь «бренная» (то есть смертная, быстро исчезающая) пена, — стоит ли обращать на них внимание? Не лучше ли посвятить свою жизнь, тем более такую короткую, земным радостям, творчеству и любви?
Впрочем, лирическая героиня Цветаевой, такая лёгкая и независимая, не всегда счастлива. Иногда ей всё-таки хотелось бы обрести свою «точку притяжения» в мире — как в этом стихотворении:
Тоска по родине! Давно
Разоблачённая морока!
Мне совершенно всё равно —
Где совершенно одинокой
Быть.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично — на каком
Непонимаемой быть встречным!
1934
Героиня Цветаевой называет тоску по родине «разоблачённой морокой». Иными словами, она утверждает, что совершенно не обязательно быть «привязанной» к какой-либо точке на карте. Но за этими словами скрывается тревога. Кажется, девушка обманывает сама себя: она бы и рада найти где-то дом и друзей, но люди, как ей кажется, везде одинаковы. Они не поймут высоких чувств поэта, не разделят творческих восторгов, да что там — не смогут даже сказать доброго слова при встрече. И вновь героиня Цветаевой «бросает перчатку» в лицо целому миру, будучи убеждённой, что её дело — обличать и дразнить. Возможно, если бы она постаралась, она бы нашла «ключ» к душе хотя бы одного-двух человек, которые казались ей непонимающими. Но она этого не делает. Что это — идеализм и неготовность прощать человечеству ни один мало-мальский проступок, боязнь «обжечься» или просто снобизм? Вопрос остаётся открытым.
Другие произведения Цветаевой
Вот мы и ознакомились с биографией Марины Цветаевой, а также рассмотрели её ключевые стихотворения. Чтобы получить хорошую оценку на уроке литературы в школе, этого вполне достаточно. Но если вы собираетесь сдавать ЕГЭ по литературе или просто хотите знать всё-всё-всё об искусстве, стоит ознакомиться также с поэмами и пьесами Цветаевой: и первых и вторых в её собрании сочинений немало. Но для неподготовленного читателя они могут показаться трудными.
Например, как понять поэму «Крысолов»? Что это за такой немецкий город Гамельн, где чопорность и порядок достигли абсурда; где всех мужчин зовут Гансами, а девушек — Гретами; где поварам снятся блюда, священникам — проповеди, а собакам — ошейники? И что это за таинственный человек, который уводит из домов всех непослушных детей? Оказывается, это не просто выдумка Марины Цветаевой, а её творческое переосмысление легенды о Гамельнском крысолове. Согласно средневековому преданию, однажды в одном немецком городе завелось столько крыс, что местные жители потеряли покой: грызуны уничтожали запасы съестного, пробирались в постели, портили книги и одежду, пугали детей. И вот однажды в Гамельн невесть откуда пришёл мужчина, умевший заклинать животных игрой на флейте. Бургомистр пообещал ему мешок золота, если тот изгонит грызунов из города; мужчина выполнил задание и привёл крыс к реке, где они все утонули, но золота не получил — и в отместку околдовал всех жителей. Взрослые как будто забыли, что у них есть дети, а малыши пошли вслед за флейтистом так же, как это недавно сделали крысы, — и тоже погибли. Но Цветаева делает акцент не на волшебстве, а на психологии. По её версии, дети пошли за крысоловом, потому что, с одной стороны, хотели избежать чрезмерной опеки родителей и наказаний, а с другой стороны — не хотели отставать от толпы, ведь их родители привыкли делать «как все»:
— Я — чтоб детство наверстать.
— Не остаться. — Не отстать.
— Потому что в школе бьют.
— Потому что все идут.
Творческим переосмыслением популярного европейского сюжета является и пьеса в стихах «Приключение». Имя главного героя этого произведения Цветаевой — Джакомо Казановы (кстати, реальной персоны, жившей в Италии в XVIII в. и оставившей после себя мемуары о любовных похождениях) — уже давно стало нарицательным. Казанова — дамский угодник, умелый льстец; высоких чувств он не ищет, каждый роман для него — мимолётное приключение. Но, по версии Цветаевой, и такой ветреный человек умеет любить. Подобный сюжет лежит и в основе «маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Каменный гость», правда, главный герой этого произведения — не Казанова, а полностью вымышленный Дон Жуан. Это лишний раз доказывает, что Марина Ивановна прекрасно знала и русскую, и европейскую литературу — и именно поэтому мастерски выбирала содержание и форму каждого будущего произведения.
Ольга Разумихина — выпускница Литературного института им. А. М. Горького, книжный обозреватель и корректор, а также репетитор по русскому языку и литературе. Каждую неделю она комментирует произведения, которые проходят учащиеся 9—11 классов.
Колонка «В помощь школьнику» будет полезна и тем, кто хочет просто освежить в памяти сюжет той или иной книги, и тем, кто смотрит глубже. В материалах О. Разумихиной найдутся исторические справки, отсылки к трудам литературоведов, а также указания на любопытные детали и «пасхалки» в текстах писателей XVIII—XX вв.
5. 22. О Марине Цветаевой
5.22. О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ (1892-1941) (ИЗ КНИГИ http://proza.ru/2013/08/28/2084)
Это раздел книги, на которую получены авторские права:
Е.Р. Говсиевич «Серебряный век глазами очевидцев:
26 писателей-мемуаристов о 26 писателях Серебряного века»(Обзор мемуарной литературы)
Москва
2013
УДК 1(091)
ББК 87.3
Г 57
ISBN 978-5-91146-896-5
© Говсиевич Е.Р., 2013
Мне нравится, что вы больны не мной.
Мне нравится, что я больна не вами.
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Наследие Марины Цветаевой велико и трудно обозримо. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики, поэмы, драмы, автобиографическая, мемуарная, историко-лите-ратурная и философско-критическая проза.
В литературном мире Цветаева держалась особняком. Ей нравилось стоять одной – «противу всех», ей льстила репутация «мятежницы лбом и чревом». Ее поэзия была монументальной, мужественной и трагической. Она думала и писала только о большом – о жизни и смерти, о любви и искусстве, о Пушкине и Гете… Цветаеву-поэта не спутаешь ни с кем другим. Стихи ее узнаешь безошибочно – по особому распеву, неповторимым ритмам, необщей интонации. Самая отличительная черта ее манеры – сильный и звонкий голос, так не похожий на распространенные в тогдашней лирике плаксивый тон или придыхательно-элегический шепот. Она хотела быть разнообразной и искала в поэзии различные пути. От чисто лирических форм она все более охотно обращается к сложным конструкциям, к поэме, к стихотворной трагедии. И сама лирика ее становится монументальной. Усложненность многих стихотворений и поэм Цветаевой была вызвана стремлением к точности и определенности. Но она никогда не впадала в бессмыслицу, в футуристическую заумь. Самые усложненные вещи относятся к периоду 1923-1927 гг. (потом в 1930-е годы, язык ее опять становится заметно проще, яснее). Это связано с мучительными усилиями, с которыми Цветаева в этот период времени взволнованно и сбивчиво выражала мир своих чувств и переживаний, свое сложное, противоречивое отношение к окружающей ее действительности. Она писала сложно, не потому что разучилась писать просто, а потому что она так хотела. Потеряв родину, почву, читателя, оставшись один на один с самим собой, со своим смятением, со своей трагедией, поэт ушел в свою скорлупу.
По мнению Бальмонта: «Наряду с Ахматовой, Цветаева занимает первенствующее место среди русских поэтесс».
Ее кумирами были: Пушкин, Гете, Рильке, Пастернак, Блок, Мандельштам.
Марина Цветаева – поэт не из легких. Читать ее стихи и поэмы между делом, не читать, а почитывать, нельзя. В нее необходимо углубиться. Нужно применить известные усилия для того, чтобы войти в творческий мир поэта…
В год ее смерти она имела несколько встреч с Анной Ахматовой и Арсением Тарковским. «У меня нет друзей, а без них – гибель». Из прежних знакомых Цветаеву поддерживал лишь Пастернак. Он просил Фадеева принять Цветаеву в Союз писателей или хотя бы в члены Литфонда, что дало бы ей материальные преимущества, но получил отказ, ее приняли лишь в групком литераторов. Постоянного жилья не было.
Кое-какие деньги давали переводы. А дальше – война, эвакуация, безысходность и… веревка. Предсмертные записки: «Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет…» И Муру: «Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжко больна, это уже не я…» Самоубийство Марины Цветаевой произошло 31 августа. До полных 49 лет оставалось 38 дней.
Вот такую жизнь прожила Марина Цветаева – «единственная в своем роде в подлунном мире», по определению Иосифа Бродского. На Западе она говорила: «В России я поэт без книг, здесь поэт без читателей». Возвращение к читателям России произошло в 1956 г. – в альманахе «Литературная Москва» были опубликованы 7 стихотворений Цветаевой. С 1961 г. начали печататься сборники избранных произведений. Ну, а еще позднее – хлынул цветаевский книжный поток с гигантскими тиражами. Творческое наследие Цветаевой: более 800 лирических стихотворений, 17 поэм, 8 пьес, около 50 прозаических вещей, свыше 1000 писем…
НАДЕЖДА МАНДЕЛЬШТАМ
Цветаева с полным равнодушием относилась к стихам Мандельштама. Она считала, что сама может писать, как Мандельштам, как бы владеет его секретом. Цветаева выражала свое отношение к поэтам так: «Из поэтов (растущих) люблю Пастернака, Мандельштама и Маяковского (прежнего, – но авось опять подрастет!) И еще, совсем по-другому уже, Ахматову и Блока (клочья сердца)».
В Цветаевой Мандельштам ценил способность увлекаться не только стихами, но и поэтами. В этом было удивительное бескорыстие. Увлечения Цветаевой были, как мне говорили, недолговечными, но зато бурными, как ураган. Наиболее стойким оказалось ее увлечение Пастернаком, после того как вышла «Сестра моя – жизнь».
Пастернак много лет безраздельно владел всеми поэтами, и никто не мог выбиться из-под его влияния. Ахматова говорила, что лишь Цветаева с честью вышла из этого испытания: Пастернак обогатил ее, и она не только сохранила, но, может, даже обрела благодаря ему настоящий голос.
Мне пришлось несколько раз встречаться с Цветаевой, но знакомства не получилось. Инициатива «недружбы» шла от нее. Возможно, что она вообще с полной нетерпимостью относилась к женам своих друзей.
Марина Цветаева произвела на меня впечатление абсолютной естественности и сногсшибательного своенравия. Я запомнила стриженую голову, легкую – просто мальчишескую – походку и голос, удивительно похожий на стихи. Она была с норовом, но это не только свойство характера, а еще и жизненная установка. Ни за что не подвергла бы она себя самообузданию, как Ахматова. Сейчас, прочтя стихи и письма Цветаевой, я поняла, что она везде и во всем искала упоения и полноты чувств.
У нее умерла вторая дочка, которую ей пришлось отдать в детдом, потому что она не могла прокормить двоих.
Цветаева уехала, и больше мы с ней не встречались. Когда она вернулась в Москву, я уже жила в провинции, и никому не пришло в голову сказать мне о ее возвращении.
Дружба с Цветаевой, по-моему, сыграла огромную роль в жизни и в работе Мандельштама (для него жизнь и работа равнозначны). Это и был мост, по которому он перешел из одного периода в другой. Стихами Цветаевой открывается «Вторая книга», или «Тристии». Цветаева, подарив ему свою дружбу и Москву, как-то расколдовала Мандельштама. Это был чудесный дар, потому что с одним Петербургом, без Москвы, нет вольного дыхания, нет настоящего чувства России, нет нравственной свободы.
Я уверена, что наши отношения с Мандельштамом не сложились бы так легко и просто, если бы раньше на его пути не повстречалась дикая и яркая Марина. Она расковала в нем жизнелюбие и способность к спонтанной и необузданной любви, которая поразила меня с первой минуты. Я не сразу поняла, что этим я обязана именно ей, и мне жаль, что не сумела с ней подружиться. И я кляну себя, что наговорила слишком мало диких слов и не была ни чересчур щедрой, ни вполне свободной, как Цветаева, Мандельштам и Ахматова.
О Марине Цветаевой и Анне Ахматовой
У них была единственная встреча за всю жизнь. Цветаева увиделась с Ахматовой за две недели до войны в 1941 г. – у Ардовых на Ордынке и на следующий день в доме, где жил Н.И. Харджиев, в Марьиной роще.
Я пожалела, что не видела Цветаеву, когда в Ташкенте Ахматова рассказала про эту встречу с ней. Цветаева жаловалась на брехню Георгия Иванова, который переадресовал обращенные к ней стихи Мандельштама неизвестной докторше, содержанке богатого армянина. (Ну и воображение у этого холуя!) А может, лучше, что мы не встретились. Автор «Попытки ревности», она, видимо, презирала всех жен и любовниц своих бывших друзей.
Ахматова и Цветаева – великие ревнивицы, настоящие и блистательные женщины, и мне до них как до звезды небесной. Ахматова справедливо считала отсутствие ревности женской бездарностью и с восторгом говорила, что, появись у нее соперница, она ее задушит собственными руками. Ее гнев и ревность были обращены против реальных виновников всех бед. Цветаева же здорово растоптала соперницу: «Как живется вам с простою женщиною? Без божеств. С пошлиной бессмертной пошлости. Как живется вам с товаром рыночным. Как живется вам с стотысячной – вам, познавшему Лилит. » Она бы мне, «рыночному товару», показала, что не следует соваться в чужие и запретные области. Я поражаюсь неистовой силе и самоотдаче Цветаевой.
Такие женщины – чудо. Она, конечно, права, что топчет всех, кто не знает пира чувств. Эти две, Цветаева и Ахматова, умели извлекать из любви максимум радости и боли (см. раздел 6.4).
НИНА БЕРБЕРОВА
В 1923 году мы встречались с Цветаевой в Праге. В это время она была в зените своего поэтического таланта. Жизнь ее материально была очень трудна и такой осталась до 1939 года, когда она вернулась в Россию. Одну дочь она потеряла еще в Москве, от голода, другая была с ней. Сын родился в 1925 году и был убит во вторую мировую войну.
Ходасевич однажды сказал мне, что в ранней молодости Марина Ивановна напоминала ему Есенина (и наоборот): цветом волос, цветом лица, даже повадками, даже голосом. Я однажды видела сон, как оба они, совершенно одинаковые, висят в своих петлях и качаются. С тех пор я не могу не видеть этой страшной параллели в смерти обоих – внешней параллели, конечно, совпадения образа их конца, и внутреннюю противоположную его мотивировку. Есенин мог не покончить с собой: он мог погибнуть в ссылке в Сибири (как Клюев), он мог остепениться (как Мариенгоф) или «словчиться» (как Кусиков), он мог умереть случайно (как Поплавский), его могла спасти война, перемена литературной политики в СССР, любовь к женщине, наконец – дружба. Его конец – иллюзорен. Цветаева, наоборот, к этому шла через всю жизнь, через выдуманную ею любовь к мужу и детям, через воспеваемую Белую армию, через горб, несомый столь гордо, презрение к тем, кто ее не понимает, обиду, претворенную в гордую маску, через все фиаско своих увлечений и эфемерность придуманных ею себе ролей, где роли-то были выдуманы и шпаги картонные, а кровь-то все-таки текла настоящая.
ИРИНА ОДОЕВЦЕВА
Марина Цветаева рассказывала, как она отнесла свои «Юношеские стихи» в Лито и как почти через год ей их вернули с отзывом Брюсова: «Стихи М.Цветаевой, как ненапечатанные своевременно и не отражающие соответствующей современности, бесполезны». Трудно поверить, что он действительно думал это. По всей вероятности, он просто мстил ей, так как был «очень против нее»…
… – Марина Ивановна, вы рады, что возвращаетесь в Россию? – задаю я ей вопрос, преследовавший меня весь вечер. Она качает головой. – Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство. Туда бы я хотела – там такие широкие площади и старинные готические здания. А в России все теперь чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая. – Все же я довольна, что покидаю Париж. Я его изжила. Его больше не существует для меня. Сколько горя, сколько обид я в нем перенесла. Нигде я не была так несчастна. A когда-то в Праге – там я очень скучала — я мечтала, как хорошо будет в Париже. А в Париже Прага стала казаться мне чуть ли не потерянным раем. А теперь я еду в Москву. Сыну там будет лучше. Но мне. Выперла меня эмиграция.
У меня сжимается сердце. Мне ее мучительно жаль. И страшно за нее. Нет, нет – ей нельзя ехать туда! Там ее ждет гибель. Там она погибнет, как погиб Мандельштам. И сколько других. Марина Цветаева – наш общий грех, наша общая вина. Мы все перед ней в неоплатном долгу. Эмиграция действительно «выжила» ее, нуждавшуюся в любви, как в воздухе, своим полнейшим равнодушием и холодом – к ней. Мы не сумели ее оценить, не полюбили, не удержали от гибельного возвращения в Москву. Не только не удержали, но даже, скорее, толкнули на этот пагубный шаг.
В том, что Марина Цветаева – прекрасный стилист, теперь согласны все. Не только прекрасный, но, по всей вероятности, лучший стилист нашего времени – лучше Бунина, Белого, Сологуба, Мандельштама. Особенно хорош ее «Дом у старого Пимена», перепечатанный в «Неизданном» Марины Цветаевой. А хвалить – и еще как! – следовало за ее чудесные воспоминания о Волошине, о Белом, о собственном детстве, за ее несравненное, присущее только ей уменье писать «по-цветаевски», то есть превращать людей и события в мифы и легенды.
ВАСИЛИЙ ЯНОВСКИЙ
Мы все, разумеется, признавали огромный талант Марины Ивановны. Многие даже терпеливо переносили ее утомительную, трескучую прозу. С годами дар и мастерство поэта развивались, но наше отношение к Цветаевой менялось к худшему. Неожиданно читатель, слушатель, поклонник просыпался утром с грустным убеждением, что
Цветаева все-таки не гений, а главное, что ей чего-то основного не хватает! Я постепенно начал считать ее в каком-то плане дурехой, что многое объясняло.
Как собеседник Цветаева могла быть нестерпимой, даже грубой, обижаясь, однако, при любом проявлении невнимания к себе. В разговоре, вопреки всему фонетическому блеску, интересного или нового она сообщала мало. В общем, близоруко-гордая, была она исключительно одинока, даже для поэта в эмиграции! Кстати, от Гомера до Томаса Вулфа и Джойса, все в искусстве чувствовали себя уродливо отстраненными.
Эти «барды» при других обстоятельствах продолжали бы весело и приятно жить. А Цветаева убивала в себе то, что изводило ее в продолжение всей жизни и мешало общаться с миром: быть может, дьявольскую гордыню. Догадки, догадки, догадки. «Дурехой» я ее прозвал за совершенное неумение прислушиваться к голосу собеседника. Разговаривать, то есть обмениваться мыслями, с ней было почти невозможно.
Цветаева была очень близорука и часто не отвечала на поклон, так что многие обижались и переставали здороваться. Это удивляло и сердило Цветаеву. – Может, среди этих людей тоже есть близорукие, и они вас не замечают! – довольно грубо объяснил я ей. Этого она просто не могла сообразить.
Я встречался с Мариной Ивановной частным образом у Ширинских; там я познакомился с ее «милой», как выразился Пастернак в своих воспоминаниях, семьею. Жили они близко, в Медоне. Цветаева выступала также на наших литературных вечерах в «Пореволюционном клубе» и наведывалась в «Круг». Под «милой» семьей я подразумеваю детей Марины Ивановны; мужа ее, Эфрона, чекиста, многолетнего бессменного председателя Союза студентов Советского Союза. Дочь Аля, милая, запуганная барышня, была добра, скромна и по-своему прелестна. То есть – полная противоположность матери. А Марина Ивановна ее держала воистину в черном теле.
Почему так, не ведаю, и без Фрейда здесь не распутаешь клубка. В особенности, если принять во внимание нежное восхищение, с которым Цветаева прислушивалась ко всякой отрыжке своего сына – грузного, толстого, неприятного вундеркинда лет пятнадцати. Он вел себя с наглостью заведомого гения, вмешивался в любой разговор старших и высказывался довольно развязно о любых предметах, чувствуя себя авторитетом и в живописи раннего Ренессанса, и в философии Соловьева. Какую бы ахинею он ни нес, все равно мать внимала с любовью и одобрением. Что, вероятно, окончательно губило его. Аля добросовестно ухаживала за этим лимфатическим увальнем; Цветаева в быту обижала, эксплуатировала дочь, это было заметно и для постороннего наблюдателя.
В 1938 г. из газет стало известно, что на границе Швейцарии убит агентами Сталина выдающийся троцкист, Рейсс, кажется. А затем из Парижа бежало несколько русских: Эфрон, муж Цветаевой, поэт Эйснер и чета Клепининых. Поскольку они все уклонились от французского суда и скрылись в Союзе, можно считать доказанной их причастность к этому мокрому делу. Вскоре и Цветаева решила переселиться в царство победившего пролетариата, увозя с собой, разумеется, сына; дочь уехала раньше. Тут все выглядит безумием или глупостью: злодейства Сталина, социалистический реализм, муж – чекист, убийца. Ну, причем здесь Цветаева? Можно ли было сомневаться, чем все это кончится для Марины Ивановны? И довольно скоро!
ЭМИЛИЙ МИНДЛИН
Цветаева не причисляла себя ни к одной из школ (символисты, акмеисты….). Она говорила: «Я до всяких школ». Ни с кем рядом в русской поэзии ее не поставишь – сама по себе. А с Хлебниковым рядом стоит – как с братом, непохожая на брата сестра!
В русской поэзии особенно дороги и близки Цветаевой были три петербургских поэта: Пушкин, Блок и Ахматова.
С Ахматовой у Цветаевой была заочная дружба, не очень близкая, но полная глубокого уважения друг к другу. Одно время был у Цветаевой «ахматовский период», когда целыми циклами она писала стихи Ахматовой, об Ахматовой и о сыне Льве Гумилеве. В своих стихах она называла Ахматову «Анна всея Руси». Изредка они присылали друг другу подарки.
Уехала Цветаева из России зимой 1922 г. На протяжении многих лет стихи ее, доходившие из-за границы, вызывали на ее родине интерес еще больший, чем те, что писала она до своего отъезда. Вернулась она в СССР с сыном (он родился за границей) в июне 1939 г. Ее дочь Аля приехала еще раньше – весной 1937 г. Десять последних дней своей жизни она прожила в Елабуге, где и похоронена среди десятков безымянных могил.
